Серёга засуетился, сказал, что притащит мангал. Дима что-то резал, Вера что-то расставляла. Пётр ушёл от этой суеты прочь: закончил с крышей, а потом поднялся на чердак и заколотил окно, как говорил Серёга.
Когда Пётр присел перекурить на лавке у дома, повёрнутой к заднему двору, мимо всё сновали Серёга с Димой: ставили мангал, таскали дрова, разжигали, мешали угли. В какой-то момент к ним присоединилась Вера — она постояла с ними недолго, а потом подняла голову и застыла на какое-то время, глядя на заколоченное чердачное окно. О чём ей думалось — бог весть.
Вдруг она оттаяла, оглядела землю под окном и, нечто заметив, наклонилась и подняла что-то с земли.
— Чего там у тебя? — окликнул её Пётр.
Уж как-то особенно горько кольнуло у него в сердце, когда он смотрел на неё, склонившуюся к какой-то находке. Вера приблизилась и села рядом с ним.
— Письмо, — ответила она, показывая испачканный в земле конверт. — Мамы твоей. И на чердаке я вчера нашла записку, но не её — мою… — она осеклась и уставилась куда-то в пространство.
— Ну, мало ли чего на чердаке можно найти, — отозвался Пётр.
— Так я их, ну… — Вера глубоко задумалась. — Письма твоей мамы я убрала в тетрадь и оставила на столе, для тебя, — наконец сказала она. — Помнишь, тетрадку тебе вчера отдавала? Ещё удивилась, что писем не было. Туда и свою записку сунула. Наверное. Странно, про неё вообще забыла... Видно, из своих вещей когда доставала, к другим конвертам сунула. Но не могли ж письма сами из тетрадки выползти и на чердак залезть? И больше их было, а тут только один конверт — внизу, на улице, под чердачным окном. Говорю ж, влез кто-то…
У Петра ужасно заболела голова — до одури. Вера всё говорила и говорила, не понимая, как всё это могло произойти, а он не слушал.
— В доме косяки дверные протирала? — спросил наконец Пётр.
— Протирала, — ответила Вера с тяжёлым выдохом.
— Ничего не находила?
Вера не сразу ответила. Она отряхнула конверт от земли, сложила его и убрала в задний карман штанов. Все её движения были медленными — она явно оттягивала момент ответа, думая о том, что лучше сказать. А когда она всё же ответила «нет», Пётр сразу понял — лукавит. Он встал и знаком позвал Веру идти за ним, а когда они вошли в дом, он спросил:
— Пока вещи матери разбирала, коробку с нитками и иголками не находила? Железная такая, синяя, из-под печенья.
Коробка быстро отыскалась. Пётр открыл её, выудил из неё длинную цыганскую иглу и протянул Вере:
— На. Воткни в косяк, — он указал на входную дверь. — Так, чтоб не видно было сразу, — Вера непонимающе смотрела на него. — Мать так делала, от дурного глазу, говорила. Веришь — не веришь, а воткни от греха. И дверь запирай всегда, когда из дому выходишь. Поняла?
Вера колебалась пару мгновений, но подчинилась — может, из вежливости. Но какая разница, если сработает?
День так и продолжился в суете. Носили какие-то стулья, стаканы, тарелки. Вера куда-то бегала — видимо, приглашала кого-то. Пётр до середины дня поправлял прохудившийся забор — последнее из того, что обещал сделать Вере.
Когда солнце уже начало потихоньку клониться к закату, Пётр собрался улизнуть, не прощаясь, но с одной стороны к нему уже шли Марина с Григорьевичем, а с другой — Марта с Аркашей:
— А чего же ты? Без тебя ведь не по-людски, — засмеялась Марина.
Серёга, не спрашивая, уже ставил дополнительный стул. Дима улыбался, будто всё так и должно быть. Пётр выдохнул, хотел отказаться — но сел. И сам не понял, в какой момент.
Сидели на заднем дворе, под яблоней. Мангал потрескивал, от мяса шёл густой запах с дымком, в стаканах плескалась наливка, кто-то резал хлеб, кто-то солил огурцы. Марина смеялась громче всех, Григорьевич мурлыкал себе под нос что-то про уху и карасей, Серёга пытался рассказывать байки, перебивая сам себя. Марта молчала, только подкладывала Аркаше еду, а тот ел, не торопясь, будто за всех. Да и правда почти никто не ел, больше говорили. Вера оживилась и глядела на всех, как хозяйка, а Дима сидел рядом с ней, аккуратно поглаживая жену по плечу.
Пётр молчал, пил понемногу, слушал, смотрел и ловил знакомое ему в этих местах ощущение: всё вроде бы правильно — и всё немного не то. В этом доме, в этом селе давно было так. Пётр прекрасно знал, кто сидит с ним за столом, но держал мину. Серёга — тоже был в курсе, но он всегда от этого отмахивался, Марта — давно смирилась, а Вера… Вера глядела и не видела.