Поэтому, уходя, он сказал Вере, что зайдёт завтра, но обещать не стал.
Когда все разошлись по домам, Серёга тут же завалился спать, хотя было ещё не поздно. А Пётр долго лежал и смотрел в потолок — пока тот не стал неразличим из-за кромешной тьмы за окном.
Всё здесь ему было понятно и известно. Всех здешних он знал как свои пять пальцев. Вере он помог, а дальше — сама разберётся: или вольётся окончательно, или очухается, вспомнит и побежит. Как он когда-то побежал.
Но теперь — набегался.
Пётр вышел на крыльцо и вдохнул свежий полночный воздух. Здесь всегда дышалось иначе, да и думалось, и жилось. Подводя уж самый честный итог, только здесь ему и жилось, а что дальше было — так, театр одного актёра. Он пошёл прочь от дома, нашёл то самое место и опустился на землю. Не помнил, сколько так просидел: всё думал и гонял мысли по кругу. Слышал разговоры проходящих мимо, видел тени, мелькающие в кустах — но ничего не замечал.
И не заметил, как Марина подошла. Просто — раз — и вот она, сидит вместе с ним. И колокол разрывается. Он не удивился и не отпрянул — знал, что она придёт. Ждал.
— Нельзя ж ночью выходить, — заметила Марина с иронией. — Колокол вон звонит.
— А он по мне звонит, — ответил Пётр после паузы.
Он перевёл взгляд на Марину — в свете луны она была совсем другой. Пётр столько лет отворачивался от неё при встрече, а теперь смотрел и не мог оторваться.
— Я вот думаю, — задумчиво проговорил он. — Ты меня тогда обрекла тем, что сделала… Или спасла?
Марина не ответила.
И впервые за много лет не улыбнулась.
Глава 5. Ау
На следующий день Вера проснулась резко. Она чувствовала, что видела в ту ночь сны, но вот какие именно — как ни старалась, вспомнить не могла: стоило ей ухватиться за какую-то мысль, как та, вильнув хвостом, ускользала от неё.
Свет за окном был уже полуденный, но Дима спал, укрывшись одеялом с головой. Вера аккуратно скинула с себя покрывало, встала, прошла в кухню и остановилась. В комнате был бардак: на полу валялась разбитая пустая банка из-под огурцов, на столе были разбросаны салфетки, а одна из тарелок стояла на самом краю раковины, будто кто-то собирался её опрокинуть.
Вера нахмурилась:
— Шерлок, ты что, с ума сошёл? — бросила она через плечо. Кот, спавший на диване, даже не поднял головы. — Шумел ночью, наверное, а я не проснулась. Устала, — добавила Вера себе под нос.
Часы на кухне показывали полпервого дня. Пока Вера сметала осколки, мысли, разгоняясь, начали всё же собираться во что-то понятное — вспоминалось застолье. Много вчера было рассказано, много разлито по стаканам и разложено по тарелкам, а съедено — почти ничего. Всё казалось странным: и улыбки были, и смех, и даже какая-то песня в фальшивом, но очаровательном исполнении Григорьевича. Всё так, и всё не так.
И Дима — заботливый, знакомый, родной до дрожи в сердце. Приехавший без предупреждения. Пришедший в дом так, что никто его не заметил, хотя он мог пройти к участку только по главной дороге, на которой они все стояли в очереди в автолавку. Дима — который вдруг настоял на том, чтобы собрать целое застолье.
Рядом с Димой ей всегда становилось спокойнее — он был постоянной переменной в череде жизненных обстоятельств и встреч. И сейчас в нём, кажется, ничего не поменялось, но, глядя ему в глаза и чувствуя его прикосновение, Вера ловила себя на мысли, что что-то не так. Слишком хорошо. Слишком правильно.
Она выпрямилась и вдруг вспомнила — письма. Вот что было не просто странно, а даже пугающе. Позавчерашний шум на чердаке указывал на то, что кто-то влез в дом, пока её не было. Когда она вернулась от колодца после разговора с Мартой, он спрятался на чердаке и затаился, а через некоторое время — пошумел там, чтобы Вера испугалась и выскочила из дома, и сбежал, когда они с Петром пошли к Серёге. А ночью — вернулся и угодил в капкан.
Но для чего? Ради писем? Или для чего похуже?
Вера вернулась в спальню, открыла шкаф и начала одеваться. Бездумно скользя взглядом по своим вещам, она зацепилась за висящую в шкафу серую Димину рубашку — ту, в которой он был накануне. Её Вера отлично помнила, она ей никогда не нравилась, но все попытки от неё избавиться заканчивались провалом — Дима её очень любил. С другой стороны, для дачи — самое то, не жалко.
Рубашка висела неаккуратно, и Вера — больше по привычке — поправила её на вешалке и потянулась застегнуть верхнюю пуговицу. И вдруг заметила, что из нагрудного кармана что-то торчит.