Как-то так получалось у местных, что факты, от которых у Веры голова шла кругом, преподносились ими как что-то легко объяснимое, простое и совсем привычное. И правда — ну, ушла одинокая пожилая женщина в лес, стало плохо, не смогла вернуться. Ужасно, страшно и врагу не пожелаешь — но ведь могло такое быть? Могло.
Вера потушила сигарету и опять убрала бычок в пачку. Лукич одобрительно кивнул — видимо, порадовавшись, что у его владений не мусорят. Веру подташнивало: то ли из-за того, что курила на голодный желудок, то ли от того, что они обсуждали. Первое всегда было плохой привычкой, а обсуждение странных происшествий в этом селе тоже превращалось в неприятную обыденность.
— Я долго живу, многое повидал и вижу — накрутила ты себя. Письма вон ейные читаешь, — егерь кивнул в сторону Вериного кармана. — Пелагея — много тебя старше была — и то, как помешалась с этими письмами на старости лет. Всё носила их, прятала, забирала, как по расписанию. Не первый раз я про таких поисковиков слышал. Говорят, после революции приезжали, под холмом копали, в панских развалинах там что-то искали, — он указал пальцем в направлении деревьев. — Ничего не нашли. Но всё равно ещё бывают те, кто думает, что найдёт.
— Вы о чём? — не поняла Вера.
Уже второй человек говорил ей о каких-то поисках в селе. Сначала Марта упомянула, что при Советах в разрушенной панской усадьбе что-то искали, теперь вот — Лукич о том же. Но при чём тут Пелагея?
Фёдор Лукич задумался, а потом, не поднимая глаз, пробормотал:
— Ты ведь читать умеешь. Значит, и понимать должна. Пелагея тоже так сидела, тоже с письмами. Всё писала, всё что-то искала, — Вера молчала. — Носила она их, — продолжил Лукич, кивнув в сторону холма. — Николаю — попу. Он ей отвечал. Только не вслух, а под камень. Разведка у них своя была. Искали, вопросы всем задавали. Шут их знает.
Вера непроизвольно наклонилась к собеседнику:
— Под каким камнем? — спросила она, и слова её прозвучали тише, чем хотелось.
Лукич посидел молча, покачивая носком сапога, подвигал челюстью. Он несколько раз открывал рот, но будто не решался заговорить и вновь его закрывал. Потом егерь затушил свою сигарету, проверил пальцами, что та уже не тлеет, убрал её в карман, поднялся с лавки, поправил ремень с ружьём и сказал, глядя куда-то в сумрак под деревьями:
— Пойдёшь к колокольне — сама увидишь. Только не перепутай, зачем идёшь, — он пожал плечами. — Николай наш… С причудами, — Лукич уже сделал несколько шагов в сторону леса, но остановился и, повернувшись к Вере вполоборота, добавил: — Вглядываться сильно, Вера, — не всегда полезно. Смотри, чтоб как с Пелагеей не вышло.
И егерь просто пошёл своей дорогой — так, как будто всё это было делом привычным: разговор про потерявшуюся в лесу старушку, лавка, женщина с письмом. Вера осталась сидеть.
Пелагея однозначно что-то знала и скрывала — это было ясно ещё из письма, но не было понятно, какую именно тайну она унесла с собой в тёмный лес. Однако теперь Вера знала: был адресат как минимум одного письма, а по словам Лукича — может, и многих. Если кто-то и мог сказать Вере, в чём же ценность писем, которые понадобились кому-то настолько сильно, что он не побоялся проникнуть в её дом дважды — это был батюшка Николай.
В Верином кармане было письмо, которое оставило больше вопросов, чем ответов.
А в голове — непрошенная мысль о том, что чужая история вдруг стала её.
Глава 6. На холме
Погружённая в свои мысли, Вера не заметила, как поднялась с лавки и пошла к колокольне, а очнулась, когда метрах в десяти уже замаячили первые кресты и надгробия, густым частоколом возвышающиеся у руин церкви.
Трава здесь была редкая, выжженная солнцем, и под ногами хрустели сухие стебли. Между крестами мелькали узкие тени — будто сами мёртвые сторожили границы. Запах тут был тяжёлый, плотный: сырая глина, прелые венки, старая пыль, взвившаяся от Вериных шагов.
Кладбище начиналось сразу за церковной оградой. Каменная стена, некогда, должно быть, белая, теперь поросла мхом и испещрилась бесчисленными сколами, а некоторые камни накренились, словно кто-то давил на них изнутри.
Вера прошла через низенькие, настежь распахнутые кованые ворота и зашагала дальше, к колокольне. Относительно новые могилы — их легко было определить по знакомым чёрным памятникам — располагались ближе к границе, а чем глубже уходили ряды оградок вглубь кладбища, тем более ветхими и старомодными казались надгробия.