Дорожка петляла меж валунов, поросших травой, корней, вылезших на поверхность, как жилы земли, и вросших в почву каменных плит. Среди непримечательного окружения узкой тропки Вера заметила и камень, явно выделявшийся среди других — он лежал чуть в стороне, а на его верхней части чем-то белым был нарисован крест.
— Тот самый, — подумалось Вере, но она не остановилась.
У неё был совсем другой пункт назначения.
И пока она двигалась дальше, огибая руины церкви и думая о местной легенде про пана и его супругу, в её голову закралась неожиданная, но, казалось бы, всё объясняющая догадка.
Что могла искать пожилая женщина, прожившая в этом месте не один десяток лет, и священник, которому, кажется, незачем оставаться в селе, где тридцать лет назад была разрушена церковь, а новую строить не собираются? Зачем им шифроваться, обмениваться письмами в условленном месте — правильно Лукич сказал, — как разведчикам? Что он там ещё сказал? «Всё что-то искали, вопросы всем задавали».
Всё собиралось в единое целое, как в настольной головоломке, где каждый фрагмент — лишь осколок общей картинки. Священник и Пелагея пытались найти что-то, ради чего можно молчать и таиться. Мысль оформилась и вспыхнула в сознании Веры, как первая ночная звезда.
Клад.
Слово прозвучало в голове глупо — но слишком много им объяснялось. Вот, в чём ценность писем, что Пелагея хранила в доме. Вот зачем они кому-то понадобились: кто-то, как и Вера теперь, догадался, что именно искали старушка и священник. Но ведь письма украли только после того, как Вера въехала в дом. Почему? Почему не раньше — пока он минимум год стоял пустым?
Может, не хотели поднимать шум — в домах рядом ведь живут люди. А может, потому, что не знали, где искать. Дом старый, вещей у Пелагеи было много, письма лежали среди них — и заметить, и найти их было не так просто. Вера и сама обнаружила их только тогда, когда разобрала все шкафы и вытряхнула все ящики.
А потом положила письма на столе. На виду.
Может, кто-то ждал. Может, кто-то следил. И как только стало ясно, что письма найдены — пришёл за ними. Но кому это могло быть нужно?
Вера завернула за колокольню — туда, где, по словам Марты, стояла обжитая священником пристройка. Вера качнула головой, пытаясь стряхнуть с себя паутину мыслей. Откуда-то за зданием раздавались глухие удары — ритмичные, медленные. Она обогнула жилище батюшки, и почти сразу увидела человеческую фигуру, а рядом с ней — холм свежевыкопанной земли.
Мужчина в чёрной рясе стоял в яме и копал, не поднимая головы. Лопата раз за разом уходила в землю и взмывала вверх, отправляя в полёт очередной ком земли. Движения у него были ровные, привычные, словно он делал это уже не раз, а копал не землю, а тишину, утрамбованную под ногами.
Когда Вера зашагала к нему, он не обернулся — только воткнул лопату в землю, выпрямился и заговорил так, будто просто продолжал давно начатую беседу:
— Вот Вы и пришли. Я ждал, что не сразу, но всё-таки дойдёте.
В его интонации не было ни удивления, ни приветствия — только факт. Вера остановилась шагах в десяти от священника.
— Простите, что отвлекла…
— Приходящего ко мне не изгоню вовек, — отозвался он, наконец повернувшись.
Николай ловко выбрался из ямы и посмотрел на неё: прямо, без враждебности, но и без улыбки. Как человек, у которого всё внутри на месте, а чужое — не его дело, если его не просят:
— Ну, раз пришли, меня Вы знаете. Меня Николай зовут. А Вы, стало быть?.. — спросил он.
— Вера, — она кивнула в знак приветствия.
— Вера — это хорошо, — с доброй усмешкой отозвался Николай. — Её тут давно не хватает.
Он говорил негромко, но в нём чувствовалась твёрдость — такая, какая бывает у людей, которые привыкли держать слово и землю под ногами. Николаю было, наверное, за шестьдесят, но он выглядел не старым, а скорее сурово надломленным — как дерево, которое пережило бурю, не рухнув. Кожа у него была смуглая, в морщинах; глаза тёмные, оценивающие; взгляд — прямой, уверенный. Он смотрел не в душу, а на человека — так, как глядят те, кто умеет слушать и не перебивать.
Волосы у Николая были подстрижены коротко, и в седине бороды ещё цеплялись островки тёмного цвета. Ряса его была поношенная, но чистая, только на рукаве мелькнуло пятно земли. Всё в этом священнике говорило не о церковности, а о плотной, тяжёлой жизни: этот человек не только крестил и отпевал, но и рыбачил, копал, таскал, хоронил, спасал, молчал и ждал.
И всё это — в одиночку.
И глядя на него, Вера готова была развернуться и бежать до тех пор, пока за ней не захлопнется дверь в её дом. Потому что — а как спросить? «Извините, а Вы, случайно, не вели переписку с давно покойной женщиной? А не расскажете поподробнее, пожалуйста?» Как бы батюшка после такого её сумасшедшей не объявил.