А ещё страннее это всё казалось на фоне ямы, что священник рыл, когда она пришла. У ям рядом с церквями есть одно — весьма нетривиальное — назначение. А тут она — со своими домыслами и письмами, будто всё это важнее, чем свежая могила.
Но Вера взяла себя в руки и сделала пару шагов вперёд, но не к яме — чуть в сторону, а потом спросила о совсем обыденных вещах — таких, о которых задумался бы каждый на её месте. Словно просто пришла познакомиться — из вежливости. Можно сказать, по-соседски. Ещё с первого дня её мучал вопрос местных странных правил — и именно об этом она и заговорила.
Николай отвечал просто и неторопливо, словно рассказывал не в первый раз, но вопрос про правила аккуратно обходил. Объяснил только про колокол: мол, и правда — спит он по ночам плохо, с годами сон стал кусками, а по ночам с колокольни видно лучше, чем днём с земли. Дела у него не особенно громкие: службу теперь ведёт нечасто, лишь на похоронах да в особые дни, а в остальное время — присматривает.
— Стариков у нас много, детей — мало, но есть. Глядишь, заметишь что-то — и успеешь кого-то уберечь, — заключил он.
Вера внутренне обрадовалась, что Николай не перевёл тему — это ей и было нужно. Он ведь звонил в колокол в ту ночь, когда у неё на чердаке кто-то попался в капкан. Значит, точно что-то видел, и ей нужно было спросить, что именно — но не прямо, не в лоб.
— А днём Вы смотрите за селом? — уточнила она, стараясь звучать ровно.
— Бывает, — ответил Николай просто.
— А… Может быть, Вы замечали что-то странное позавчера днём? Или ночью. У меня тогда шум был на чердаке — грохот такой… Может, кто-то лазил? — проговорила Вера торопливо.
Николай посмотрел куда-то поверх её плеча, что-то вспоминая.
— Может, и был кто, — сказал он наконец. — Но, знаете… Не всё, что шумит — человек.
А потом пояснил — мол, зверушка какая-то, наверное. Мол, не может же крупный зверь на чердак залезть, как он это сделает? Кошка какая-нибудь. Отсюда таких подробностей ему не разглядеть, к сожалению.
Вера кивнула, как бы соглашаясь, но внутри всё в ней протестовало. Какая, к чёрту, кошка? Кошка не открывает двери, не трогает тетради и не забирает со столов письма. Кошка — это просто домашнее животное. А письма исчезли. И исчезли — точно не сами по себе.
Сказал Николай и про то, что звонил в колокол в ночь, когда захлопнулся капкан — сам, даже спрашивать не пришлось. Пояснил — увидел, что несколько людей повыскакивали из домов, что началась какая-то суета, вот и зазвонил, чтобы назад зашли. Чего Бога гневить? Мало ли что?
Такой ответ Веру не устроил: она прекрасно помнила, что в ту ночь колокол зазвонил ещё до того, как она покинула дом. Но и расспрашивать она не стала — Вера явно почувствовала, что священник ничего другого всё равно не расскажет.
Когда Вера спросила, давно ли он в селе, Николай сказал, что приехал в девяносто третьем, когда церковь тут открыли заново — и был здесь первым священником после долгого перерыва. Сначала было оживлённо: народ шёл, отпевали, крестили, венчали. А потом всё реже. Кто уехал, кто в землю лёг, кто просто не приходил. Но, раз уж Господь сюда приставил — Николай остался. Да дальше и не звали больше никуда. Привык.
Он вскользь вспомнил и о пожаре — том самом, когда в девяносто пятом в колокольню ударила молния. Никто не погиб, но от церкви остались только руины:
— Я чуть прибрался в меру сил, но не разобрать одному, — сказал Николай. — Видите, как бывает, — добавил он, бросив взгляд вверх, к шпилю, будто проверял, стоит ли ещё колокольня.
Пристройку у церкви он возвёл сам — дом, что стоял до этого, тоже сгорел в том пожаре. А теперь — Николай сам топил печь, воду носил. Кур он держал — больше для дела, чем для яиц. Сказал, что иногда наведываются, конечно, местные — кто за советом, кто просто поговорить. Но реже. Люди теперь, по его словам, «в себе живут», а не вместе. Раньше, мол, было по-другому — теплее.
Про село Николай говорил осторожно. Вера уловила в его тоне ту особую, сухую ласковость, с которой обычно говорят о больном — не прощаясь, но зная, что хорошего ждать не приходится.
— Тут теперь по большей части не живут, а переживают, — сказал Николай. — Понимаете?
И в этот момент Вере показалось, что он знает гораздо больше, чем говорит. Но и не скрывает — просто беседует с тем, кто ещё сам не решил, хочет ли слушать.
И за кладбищем Николай старался следить — подкашивал траву, пропалывал по мере сил и возможностей. Много могил стояли заброшенными, а это священнику казалось неправильным: жили же люди, любили, надеялись, чего-то ждали. Нельзя же взять и забыть о них.