В комнате снова разлилась тишина — густая, как вечерняя дымка. С кухни доносилось размеренное тиканье настенных часов — ритмичное, почти убаюкивающее. Вера открыла очередной сайт с народными поверьями. Страница встретила её внушительным списком — целой энциклопедией нечисти: кикиморы, банники, дворовые, овинники, упыри.
Она прочла, что иголка в дверном косяке нужна не только от дурного глаза, но и от нечисти, что в баню нужно заходить, только попросив разрешения… У кого? У бога? У банника? А в лес ночью или в непогоду ходить нельзя — не просто потому, что там темно, а потому что леший в это время особенно силён.
Вера наткнулась даже на типологию мертвецов: заложные — умершие насильственной смертью и связанные с вещами или незаконченными делами; неупокоенные — неотпетые или непогребённые; игоши, умруны.
«Умруном становится первый покойник, похороненный на кладбище. По некоторым сообщениям, чтобы избежать его появления, селяне часто не хоронили первого умершего достаточно долго, сохраняя тело так, как могли, и дожидались, пока в селе не станет ещё одного человека. Умрун не опасен для людей, так как его основная функция — следить за другими покойниками и кладбищем, однако, разумеется, он тоже относится к нечистой силе».
— Ужас какой, — пробормотала Вера.
За окном что-то промелькнуло, и Вера подняла глаза. Это Марта прошла по улице, в сторону выезда из села.
Марта. Её ведь Пелагея тоже упоминала в своём письме — как и Серёгу. Какая-то связь — пока непонятная, тонкая, почти неуловимая — тянулась от этих имён к самому центру происходящего.
Марта жила в соседнем доме, и, кажется, окна её комнаты как раз выходили на чердак Веры. Может, она видела, как кто-то лез туда позавчера ночью? С другой стороны — если видела, почему вчера не сказала, когда за столом сидели? Может, подумала, что ситуация не располагает? Да и любопытных ушей кругом было полно.
А если вор писем, а заодно и искатель панских сокровищ — один из соседей? Эта мысль приходила Вере в голову уже не в первый раз, но теперь показалась особенно убедительной. Григорьевич, Марина, Серёга, Марта — ближайшие соседи. С другой стороны, им-то как раз легче всех было бы залезть в дом ещё до Вериного приезда. Но…
Марина — точно нет. Вера помнила: когда захлопнулся капкан, Марина окликнула их с Петром со своего крыльца. Григорьевич — тоже вряд ли. Он старик, как бы он взобрался на чердак, даже если бы и захотел? Серёга тоже был у себя, когда капкан сработал. Да и не попал бы в него — он сам его ставил. А Марта… Марта казалась самым последним кандидатом на роль местного следопыта.
Теория о соседях, пожалуй, несостоятельна. Да и почему Вера вообще думает на кого-то из них? Ведь это мог быть кто угодно — как из тех, кого она уже видела, так и из тех, кто так и остался для неё в селе безликой тенью. И что толку в этих её обрывочных сведениях и клочках слов, собранных наспех? Всё зыбко, всё хрупко, всё скорее о внутреннем предчувствии, чем о настоящем выводе.
Но даже с учётом этой шаткости все следы упрямо вели к Тихону. Если кто-то в селе и мог залезть на чердак, рыться в старых бумагах и искать клад, то именно он — потомок вора панских ценностей, так явно радеющий за сохранность исторического наследия — помогающий священнику в уходе за склепом и колокольней. И уж слишком кстати была эта перевязанная рука Тихона — чем не невольная улика?
Надо было поговорить с Мартой. Может, что видела? Захочет ли она говорить сейчас? Не угадаешь. Но попробовать стоит.
А ещё стоило зайти к Тихону. Просто познакомиться невзначай, без давления, под благовидным предлогом. Присмотреться к лицу, к реакции. Если начнёт оправдываться до того, как его в чём-то обвинили — это уже будет ответ.
В голове Веры одна за другой прокручивались сцены со вчерашнего застолья, с прогулки, с недавней встречи под осиной — всё вертелось рядом, но не складывалось в связное.
И вот — вдруг — всплыло в памяти Веры холодное лицо Соломониды. Вспомнилась её походка — да, она же хромала, когда вчера пришла ругаться. Или нет? В этом и беда: память в последнее время играла с Верой в прятки. Может, Соломонида всегда так ходит, просто ступает странно, а Вера приписала хромоту к общему впечатлению. Она ведь видела Соломониду всего несколько раз.
И правда — несколько. Вчера утром, у автолавки, потом вечером, когда Соломонида пришла ругаться, а сегодня она сидела прямо напротив Вериного дома, будто ждала чего-то. Кто-то ведь вроде говорил, что она была в контрах с Пелагеей? Да, точно, Харитон об этом сказал.