Тишина вокруг стала плотной, как тесто, в котором завязли звуки. Это безмолвие нарушало только бормотание Григорьевича и треск радио из машины, оставленной у обочины.
Серёга помнил село столько же, сколько самого себя. Когда ребёнком был — была и компания, и друзья. Потом все стали разъезжаться, а он отучился и вернулся. Никогда он не понимал тех же Светку с Петром — что там такого в этих городах, что всех туда с неумолимой силой тянет?
Здесь всё всегда было понятно. Даже в юности, когда всё стало потихоньку превращаться в сегодняшнее положение дел — всё равно было ясно, что к чему. Может, это из-за того, что тогда ещё не стеснялись объясняться вслух.
А когда Петька засобирался в армию, а Марина… Сделала то, что сделала, всё переменилось окончательно.
У Серёги была жена — познакомились в техникуме. Женились, Петька тогда тосты говорил и невесту воровал. Дочка родилась. Петька её крёстным был. Всё было, хотя село менялось до неузнаваемости. А теперь Петька — вон он.
Серёга помнил, как жена умоляла уехать, кричала и говорила, что «больше не может так жить», плакала, в коридоре у стены стояла, руками за голову держалась.
— Это мой дом. Здесь я родился, здесь и умру, — отвечал ей Серёга.
Его жена плакала, собирала вещи, пеленала дочку. А потом за ней навсегда захлопнулась дверь. Буднично так — без хлопка.
Теперь закрылась и за Петром — не в буквальном смысле, но точно так же.
Серёга ни на секунду не засомневался, что именно случилось. Стоило этого ждать. Не нужно было рассчитывать, что Петька смирился и начал жить так, как будто долгих тридцать лет назад ничего не произошло. Пётр не умел забывать и закрывать глаза.
А Серёга умел. И возвёл это умение в культ.
— Вы серьёзно сейчас это говорите? — голос Романова звучал уже с другой стороны. Марта, сжавшаяся в комок, стояла напротив него, чуть не плача. Она прижимала руки к груди, силясь спрятаться — не от слов, а от того, что таилось за ними. — Вода его забрала? Что, русалка в ночи из пруда вылезла и песней его заманила? Женщина, идите, таблеточек выпейте, не мешайте!
Старченко аккуратно тронул Романова за локоть, но сильно верящий в себя молодой полицейский уже шагал обратно к пруду.
Сзади охала Соломонида, приговаривая, что всему виной их вчерашнее пьянство. Тон у неё был такой, что становилось ясно: она, собственно, всех предупреждала, а теперь просто констатирует факт.
Вера отошла и, размахивая руками, через забор что-то громко объясняла этому своему Диме. Если уж она про него не поняла — то и тут не поймёт.
— В смысле «всё»? — послышался от пруда голос Романова. — Да с чего ты решил, что он сам?
— Максим… — практически умоляюще отозвался Старченко, стоявший рядом с напарником и явно уговаривавший его вылезти из камышей.
Тон его стал тише, мягче — как у человека, который уже понимает, что кричать бесполезно. Но смотрел Старченко на Веру, и во взгляде его читалось то же, что Серёга видел в другом, обращённом на неё — так на неё украдкой глядел Пётр. Тоже колебался, объяснить или нет.
Романов, поскользнувшись, рухнул в воду. Дилетант. Брызги взлетели, на мгновение ослепив всех, кто стоял ближе. Где-то кто-то вскрикнул. Кто-то дёрнулся было к пруду, но замер — дурак сам залез, сам и вылезет. Старченко разразился потоком фраз, включающим реплики вроде «я старше по званию», «хорош» и «хватит позориться». Он почти не повышал голос, но каждая фраза ударяла.
Тут же рядом с ними материализовались Родионович со своей благоверной Дарьей Андреевной. Как всегда — появились из ниоткуда. Бабка что-то щебетала про «вымок, миленькой», похлопывая себя по подолу и причитая, как по бумажке. Родионович зазывал в баню — как на базаре: весело, с широким жестом. Старченко отрезал: «Не положено». Молодой огрызнулся: «Я в таком виде никуда не поеду».
Серёга поднялся и зашагал к дому. Не дойдя до крыльца, он со вздохом опустился на скамейку у калитки и молча смотрел, как Родионович с Андреевной ведут Романова к себе — в баню.
— Только разрешения спроси! — крикнул в спину напарнику Старченко, шедший за ними.
Он был раздражён, но уже без сил — этакий родитель, который повторяет в пятый раз и уже не ждёт, что его послушают. Романов даже не оглянулся.