Вера потянулась к прикроватной лампе, включила её и подсела поближе, подставляя книгу под свет. На задней обложке с внутренней стороны было что-то написано от руки — тонкими, дрожащими строчками, выцветшими от времени.
«Николай,
Я пребываю в этом проклятом месте, Господь свидетель, дольше многих. Мнится мне, Вы ищете ответов не из пустого любопытства, но по зову сердца чистого и устремлённого. Потому я и решилась нарушить свой давний обет — не вмешиваться.
Содержащиеся в этой книге свидетельства и наставления послужат тем, кто взыскует разумения. Но запомните: на каждый вопрос она отвечает лишь однажды. Повторной истины не будет — такова её природа.
Ко мне не приходите — я не стану ничего объяснять. Не по гордости — по необходимости таковой.
Уповаю, что рассудок Ваш и душа Ваша устоят в истине.
И да поможет Вам Бог.
А.»
— Боже, — Вера отложила книгу на подоконник и, уперевшись локтями в колени, закрыла лицо руками.
На сцене этой плохо поставленной пьесы, где актёры забывали свои роли, а зритель давно утратил веру в кульминацию, появился ещё один персонаж — оказывается, «почтой» с Николаем обменивалась не только Пелагея. Вера нисколько не сомневалась, что эта подпись указывала именно на него, а не на какого-нибудь тёзку.
Стало быть, эта «А» когда-то отдала ему эту книгу, а потом он передал её Пелагее. При каких обстоятельствах? Где? Когда? Сходить с ума, так со множеством деталей — что ж, эффектно, вопросов нет. Почти литературно. Вера убрала ладони от лица и вперилась взглядом в стену.
А ведь Николай утром копал могилу. Никто в селе не умирал — кто-нибудь бы обязательно сказал. Стало быть…
— Ох, боже, — повторила Вера и сама себя одёрнула: что тут повторять, и так понятно, что дурдом. Тотальный, затягивающий, как зыбучие пески.
Выходит, священник знал, что Петра не стало. Откуда? Днём увидел тело? Или видел, как тот пошёл топиться? Соломонида и Харитон говорили, что ночью звонил колокол — может, Николай звонил, потому что увидел что-то? Или…
Вера легла. Шерлок подвинулся к ней и улёгся у её бока — своим мягким, тёплым присутствием разделяя с ней тяжесть, которую она носила в себе.
Пётр ведь — сын Пелагеи, той старушки, что искала клад и переписывалась с Николаем. А письма? Кто-то ведь влез в дом, искал их. Не нашёл в них того, что было нужно — пошёл к тому, кто знал Пелагею. Об этом даже не хотелось думать. Полицейские ведь установили, что Пётр утонул сам? Но если…
— Нет, это уже теория заговора, — остановила сама себя Вера, но мысли неумолимо неслись вперёд.
А если искатели панского сокровища решили не останавливаться ни перед чем на своём пути? Пелагея ушла в лес и не вернулась. Пётр — её сын — утонул в пруду. Эта треклятая пропажа писем. Всё это — не мозаика, а карта, на которой некоторые точки оказывались слишком близко, чтобы быть случайными.
Похоже на теорию заговора, да. Но клубок всё вился: переписка, могила заранее, Тихон с перевязанной рукой — наутро после капкана…
Перед глазами всплыло лицо Петра — вечно уставшее, с пронзительными и понимающими глазами. Мог ведь не ехать сюда, а попросить того же Серёгу ей помочь с домом. Зачем ехал? Вера не сомневалась, что Пётр — хороший человек. Было в нём что-то простое и понятное, что их между собой роднило. Она хотела запомнить его молчаливым, а не замолчавшим навсегда.
Вера почувствовала, как защипало в глазах. Весь день держалась зубами за реальность, ногтями за здравый смысл, а тут — отпустило. Слёзы скатывались по лицу, падали на покрывало, тёмными пятнами расползаясь по ткани, но легче не становилось. Ей вообще тут не было легко — вроде и мечта о даче сбылась, и место красивое, и соседи не самые плохие, но нет — казалось, что это было ложкой мёда в бочке дёгтя, а не наоборот.
В ту ночь Вера несколько раз просыпалась от шума из другой комнаты. Она слышала, как билась какая-то посуда — звонкая, тонкая, с дрожащими обломками смысла. И раздавались то совсем лёгкие, почти невесомые шаги, то грузные, с протяжной паузой между ними. Дима, видимо, не мог найти себе места после их ссоры — хотя верилось с трудом.
Вера лишь переворачивалась на другой бок и, укрываясь с головой и обнимая кота, вновь забывалась беспокойным сном. Раньше она, конечно, встала бы, пошла в другую комнату и спросила, что происходит. Но нет — не теперь.
Она не хотела начинать новый виток скандала. Не хотела слышать себя в этом скандале — такую, какой она бывает только на грани. Не хотела больше говорить — казалось, что слова в этом доме только расползались, как сырость по углам, не принося ничего, кроме затхлого осадка.