Пока у неё было три зацепки: письмо Пелагеи, книга «Народные поверья» и ключ, оттягивающий тяжестью край кофты. Первые две вещи вели к Николаю — да, но он мог ничего не сказать, а свести разговор в сторону, как в первую встречу. Был Тихон, но к нему пока вели только бинты на руке и связь с Николаем и склепом. И была Соломонида — скандальная, всегда неожиданно появляющаяся, с мужем, который подарил Вере старинный ключ.
Подумав, Вера развернулась и пошла в конец села — туда, где, по словам гостей на застолье, и жила Соломонида. Чем дальше Вера шла, тем меньше обитаемых домов становилось вокруг. Дорога выдыхалась, теряла очертания — становилась всё больше похожей на узкую тропу.
Вчера она уже здесь пробегала, когда услышала крики Романова, но в спешке ничего не рассмотрела. Теперь же она видела, что дом Дарьи Андреевны и Родионовича — тех самых стариков с баней — был единственным, чьи стены не завалились внутрь, а через крышу не прорастали ветви молодых деревьев. Он выглядел не столько ухоженным, сколько живым — точно держался вопреки, на упрямстве своих обитателей.
Дарья Андреевна была на улице. Она подметала дорожку от видимого только ей сора и подняла голову, завидев Веру. Старушка двигалась медленно, с достоинством, точно выметала не пыль, а саму память, подслеповато следя за её тенью:
— Мил-моя, ты как? — спросила Дарья Андреевна.
Вера остановилась, помахав рукой — получилось натянуто. Не было в ней сейчас ни желания, ни сил разыгрывать живость:
— Всё в порядке, спасибо.
Эти слова Веры звучали неестественно на фоне вчерашних событий. Но что было делать? Не рвать же на себе волосы в истерике. Это не помогло бы.
— Может, в баньку, дочка? — подал голос Родионович, появившийся из-за сарая справа от Веры.
Он шагал неторопливо и выглядел ожившей частью этого утра — ветхой, выцветшей до предела. Его одежда — неестественно белая — напоминала саван. Вера подумала, что это крайне непрактично: и огород ведь, и домашние дела. Изгваздаться — элементарно. Но, может, для Родионовича это было не про удобство, а про привычку.
— Да нет, что Вы, — покачала головой Вера, вспоминая тяжёлый дух, встретивший её вчера в предбаннике. — Я так... Прогуляться вышла. Голову проветрить. А Вы как?
— Ой, ну мы-то что? — проговорил Родионович, подходя к изгороди и опираясь на неё с осторожностью, как бы проверяя: выдержит ли. — Мы своё уже пожили, стольких хоронили, что и не вспомнить, — продолжал он, а в интонации его не было ни скорби, ни тоски — словно он считал чужие смерти по ведомости. — Жалко, конечно, молодой был. Ну, судьба такая.
Вера едва сдержалась, чтобы не съязвить в ответ. В смысле «судьба»? Как можно настолько философски относиться к чьей-то смерти уже на следующий день после того, как та заявилась без срока? Но тут, в этом селе, всё, казалось, было устроено иначе. Здесь даже смерть, пожалуй, была не крайней точкой, а лишь поворотом дороги.
— Ты за нас не беспокойся, — включилась в разговор Дарья Андреевна. — Мы тут ко всему привыкши. Петька, Старченко, парень этот молодой… Как его? Романов? Сколько было таких. Места тут такие. Кто чист душой — тому и ладно. А у кого какой грех за душой есть — так вот оно, как бывает. Понимаешь?
Вера не понимала. Ни про чистоту, ни про грех. И от этих слов ей сделалось особенно неуютно, как будто кто-то невидимый навесил на неё ярлык. Старики пытались ещё зазвать её в баню, но она смогла отказаться окончательно и зашагала дальше. Вскоре дорога под её ногами сузилась, превратившись в тропинку, а трава пошла гуще.
Дом Соломониды она увидела ещё издалека — он разительно отличался от всех остальных: был двухэтажным, кирпичным и стоял в отдалении от села, на самой опушке леса, что высился на горизонте неприступной зеленью. Вера замедлила шаг, и, подумав, свернула с тропы чуть вбок, направляясь к дому со стороны деревьев. Её тянуло туда, что-то внутри говорило: не иди прямо — смотри исподтишка.
Она встала в метрах в тридцати от дома, и со двора её было не видно — растительность и полумрак деревьев надёжно скрывали её от чужих глаз. Холодные ветки цеплялись за рукава, но Вера почти не чувствовала ни сырости, ни зябкости — внутри всё напряжённо застыло, как в ожидании чего-то, что либо подтвердит её страхи, либо развеет их окончательно.
Вера поймала себя на мысли, что превращается то ли в параноика, то ли в сыщика, то ли — как называл Пелагею и Николая егерь Лукич — разведчика. И ведь никто не учил — но всё внутри подсказывало: молчи, наблюдай, не суетись.