— Но от правды не падают в обморок, — заметила Вера с сухой иронией.
— А если ступят на тропу лешего — падают, — тут же сказал Николай.
Казалось, эти слова были не парированием, не злой шуткой, а горькой правдой, которую Николаю не хотелось признавать. В них сквозило нежелание говорить дальше, потому что каждый следующий шаг в этом разговоре приближал собеседников к краю, за которым — только ночь и молчание леса.
Вера всё же хмыкнула — тихо, почти беззвучно, по инерции, из глубины утомления. Не было смысла больше говорить — разговор окончательно скатился в фольклорный полубред. Вера попрощалась с Николаем и пошла прочь — к селу, за стены дома, где можно было затаиться.
Конечно, в обморок она упала из-за того, что почти не ест. Голод, усталость, духота: всё это объяснимо, логично — как диагноз в поликлинике, который снимает с тебя вину за страх. А Николай — может, и правда видел, что она зашла в лес, и решил пойти проверить. Простой поступок. Человечный. В это легко было поверить.
Всё было объяснимо, и нечего было прятать очевидные факты за флёром мифологических героев. Пусть леший останется сказкой. Вере же нужна была правда — пусть прозаичная и скучная, как кусок чёрствого хлеба.
Вера дошла до дома, не встретив на улице никого. Село медленно погружалось в сон, приближающийся вместе со сгущающимися сумерками. Лишь в нескольких окнах ещё теплился свет.
Дверь приветственно скрипнула. Вера включила свет, поставила чайник, достала себе что-то из холодильника и, пока вода грелась, стояла, оперевшись поясницей на кухонный гарнитур, и жевала. Пища не имела вкуса, мысли переваривались хуже еды и всё время соскальзывали внутрь — туда, где день оборвался, где лес держал её в себе.
Завтра, как только закончится прощание с Петром, она отсюда уедет. Мысленно она уже собирала вещи, выгоняла машину, припаркованную во дворе, прочерчивала в голове маршруты, пыталась вытолкнуть из себя это место, чтобы оно не отпечаталось слишком глубоко. Хватит играть в сыщика — это не привело ни к чему хорошему, только к долгому беспамятству где-то посреди леса.
Сгинувшая Пелагея, письма, книги, ключи, склепы, местные склоки и тайны: это не про неё и не для неё — Вера была лишь случайным зрителем в дурном театре. Хотят искать клад — пусть ищут. Николай бы сказал: «Ищущий да обрящет». Может, только ключ кому-нибудь стоило отдать — наследие как-никак. Николаю, например: а он уж пусть сам решает, что дальше с ним делать.
А Соломонида, Ярослав… Они и ищут клад, скорее всего. Ключ от склепа жены пана украли Соломонида и Харитон, а Соломонида явно даёт Ярославу какие-то поручения. Они казались куда более вероятными кандидатами на роль воров писем и искателей сокровищ, чем молчаливый Тихон… И Александра, подписавшая священнику книгу про народные поверья.
Хотелось бы верить, что это так. Потому что так оставалось меньше открытых вопросов, которые могли возвращаться в мысли, когда Вера уедет отсюда.
А Александра... Александра Фёдоровна, кажется — так её Марина называла. Женщина, мелькнувшая перед Вериными глазами только один раз — когда нашли тело Петра. Она тогда стояла в чёрной шали, с Тихоном, на противоположном берегу пруда. Когда ушла — Вера не видела. С другой стороны, может, это и не она была?
Вере рассказали, что Александра вообще редко выходила из дома и не участвовала в жизни в селе. Но при этом — книгу же она Николаю подарила. Зачем? Неужели и она во всё это верила? Или она просто путала следы к кладу, что они с Тихоном сами искали? Или всё же просто берегли?
Александра Фёдоровна. Вроде обычное имя, но веяло от него чем-то интуитивно знакомым и при этом чем-то чуждым. Может, из-за того, что такое имя носила последняя российская императрица, а может… Думать было сложно. Состыковывать факты — ещё сложнее.
Как Вера ни хотела отмахнуться от этих тайн — не получалось.
Дима пришёл с улицы и тут же заговорил о чём-то обыденном, вроде грядок и цветов. Голос у него был ровный, чуть приглушённый. Разговор не имел настоящей цели, а служил только прикрытием — маской нормальности на фоне всего, что дрожало в воздухе с самого приезда. Вера отвечала ему, пока пила чай, но думала о том, что и Диму пора оставить в прошлом.
Ответы у неё выходили короткими, отстранёнными. Каждый глоток чая обжигал не столько рот, сколько внутреннее ощущение растущей дистанции. Вера словно стояла на мосту, который трескался под ногами, и знала: по нему назад уже не пройти.