Глава 13. Их правда
Вера не успела ещё даже облечь в слова то, что происходило перед её глазами, когда Марта сунула ей в руки бутылку и подтолкнула к Харитону и детям, забившимся в угол комнаты. Всё происходило стремительно, как во сне, где ты не можешь ни двинуться, ни остановить то, что вот-вот должно случиться. Руки Веры сами сомкнулись на холодном стекле.
— Дёрнутся — плесни в них воду, — прошипела Марта, и не осталось в ней ни учительского тона, ни поминутной усталости, ни непроходящей печали в глазах.
Марта — прямая, упорная, скинувшая с себя добрый десяток лет, — в три шага пересекла комнату. В её руках недобро блеснул нож, она замахнулась, и Вера уже готова была, вопреки просьбе Марты, крикнуть, схватить ту за рукав, остановить, сделать хоть что-то, чтобы не случилось самое страшное.
Но шок порой сильнее здравого смысла. Сердце Веры гулко ухнуло в живот, и всё внутри напряглось: вот он, рубеж, за которым нет возврата. Ноги будто приросли к полу, и она поняла, что не может сдвинуться — ни для того, чтобы остановить, ни для того, чтобы спасти. Но Вере и не пришлось этого делать. Марта с размаху вонзила нож не туда, куда Вера страшилась, а…
В деревянный стол.
Предмет мебели вздрогнул, как живое существо, и в комнате повисло напряжение — плотное, с привкусом чего-то давнего, поднятого из глубины. Секунду ничего не происходило: по дому разлилась тишина, нарушаемая только неразборчивыми ворчаниями Харитона.
И вдруг — грохот.
Лицо Соломониды перекосилось, она выпустила из рук тяжёлую сковородку, и та упала к её ногам, затрещав досками пола. Соломонида схватилась за своё горло. Руки её, обтянутые тонкой кожей, словно потеряли подчинение.
Харитон зашёлся в горьком крике — таком пронзительном, что казалось, что кричит не он, а что-то, ощерившееся внутри него. Вопль бил в стены, отскакивал от потолка, и Вере захотелось зажать уши, но она только крепче сжала горлышко бутылки, чувствуя, как потные пальцы скользят по стеклу. Дети что-то зло забормотали.
— Что ты сделала, стерва? — разрезал поднявшийся гомон непреклонный тон Марты.
Ни тени сомнения не скользнуло в ней — только лёд, намертво спаянный с волей. Марта приблизилась к Соломониде, и та попыталась было вытянуть руку, чтобы её оттолкнуть, но не смогла: её ладонь прилипла к горлу — словно там, внутри, что-то держало её, не позволяло сделать даже крошечный жест. Её лицо стало бледнее извести, и в глазах её заметалась мольба, смешанная с ненавистью и ужасом.
— За что? — взвизгнула Соломонида, отшатываясь к печке и ударяясь о неё спиной.
В ней задребезжали и паника, и удивление, и, как ни странно, — обида.
— Что ты сделала с Верой? — непреклонно продолжала Марта.
Она двигалась шаг за шагом, отрезая Соломониде путь к отступлению. В ней не было жалости — лишь сдержанная, усталая решимость, та, что зреет годами, капля за каплей, пока не прорвёт. Марта, не отрывая от Соломониды взгляда, схватилась за рукоятку торчащего из стола ножа и надавила на него.
Соломонида взвыла — так, как человек выть не может. Не устроено человеческое горло так, чтобы издавать такой звук — гортанный, тяжёлый, заставляющий кровь застывать в жилах. Это было не просто страдание — это было что-то древнее, сырое, вырванное из самых недр. В этом звуке слышались и страх, и боль, и какая-то бездна, где нет ни спасения, ни покоя. Стены дрогнули от этого крика, а дети яростно зашептались между собой. Не заплакали, не завизжали — нет, только вновь зашушукались о чём-то, глядя исподлобья на Марту.
Вера стояла и не верила тому, что видит. Что это, приступ? Какая-то очередная местная байка, получившая форму? Или, может быть, сон, настолько яркий, что он приковал её к месту? Она пыталась найти в происходящем хоть крупицу логики, хотя бы одну трещинку в этой безумной картине — но всё было плотным, реальным.
Вера не могла остановить Марту — не потому, что не хотела, а потому что ноги, руки, губы не слушались. Потому что невозможно было поверить, что то, что предстаёт перед её глазами, происходит наяву, а не где-то в глубине воспалённого сознания.
— Что! Ты! Сделала! — отчеканила Марта, перекрывая вопли Соломониды. — Говори! Говори, ведьма! — добавила она, и было видно, что теперь она давит на рукоятку ножа всем весом тела.
Голос Марты гремел, и в нём не осталось ни человека, ни матери, ни женщины — только сила, сгусток боли. Рука её, сжимающая рукоятку ножа, побелела от напряжения, плечи дрожали от злости, наконец получившей выход.
— Кики-и-и-и-мора! — в отчаянном клёкоте выдохнула Соломонида, оседая на пол.