Слово это вылетело из её рта, как проклятие, как вскрик той, кто не хотел признаваться, но был вынужден. Соломонида вся зашлась судорогой и застучала ногами по полу, пытаясь уползти от Марты подальше. Полы её тяжёлых юбок вздёрнулись, двигаемые извивающимся телом. Стук каблуков, шорох ткани, сдавленные всхлипы — всё сливалось в какофонию отчаяния.
И тогда Вера увидела. Чётко, без всякой мистической дымки. Один взгляд — и всё встало на свои места. Больше не было никаких домыслов — только факт, от которого невозможно было отмахнуться.
— Ты, — сказала Вера, шагнув к Соломониде.
Слово прозвучало так твёрдо, будто не из её уст вышло, а из самой комнаты, пропитанной затаённой правдой, которую больше нельзя было прятать. Первый шаг дался Вере тяжело — каждый сантиметр её пути сопротивлялся, звал назад, в незнание, в покой. Но Вера уже не могла отступить.
Марта что-то говорила на фоне: что-то про бутылку, про Харитона, про детей, — а Вера не слышала. Голоса, звуки, даже собственное дыхание — всё ушло в сторону, приглушилось, стало фоном к главному. Вере казалось, что в комнате остались только она и Соломонида, связанная с ней невидимыми, но тугими нитями.
Вера сунула бутылку Марте в руки и склонилась над бьющейся в истерике Соломонидой. Резко, решительно, сбрасывая с себя последние остатки сомнений и вглядываясь в лицо той, что лежала перед ней, скрученная в выдуманной муке.
— Прекрати! — умоляла Соломонида, и по лицу её текли слёзы. — Я всё поверну назад! Только прекрати!
Рыдания разрывали её горло, сводили скулы, но голос всё равно находил выход, сбивался на визг, на шёпот, на хрипы. И Вера вдруг поняла, что она больше не испытывает ни шока, ни удивления — ничего. Потому что перед ней был главный ответ на все вопросы, что роились в голове все эти дни. Подбиралась чёткая, обжигающая ясность. Шум в мыслях пропал.
На оголившейся ноге Соломониды Вера увидела глубокую, почти свежую рану, оставленную будто клыками дикого зверя. Никаких сомнений. Тёмная засохшая кровь по краям, распухшая кожа вокруг зубчатого следа — всё это было слишком ярко, слишком телесно, чтобы быть частью бреда.
Это был след от захлопнувшегося капкана.
— Под крыльцом! — взвизгнула Соломонида. — Под крыльцом! Достаньте, но руками не берите! — её глаза метались между лицами Веры и Марты. — И сожгите! Только отпустите! Только отпустите!
Безумие в её голосе смешалось с искренностью — странной, опасной, омерзительной, но искренностью. Эти слова не звучали как выдумка. Скорее — как мольба человека, которого загнали в угол.
Крыльцо? Какое крыльцо — Вериного дома? Или Марты? Или этого? О чём она вообще говорит?
Мысли снова рванули в стороны — Вере казалось, что они запутываются в петле, в которую её втянули. Слова Соломониды звучали как ключ, но дверь, к которой он подходил, оставалась неведомой.
Вера, выдохнув из себя дрожь, вырвала из стола нож.
Оклик Марты прошёл мимо, как ветер — но не зацепил. Вера стояла над Соломонидой с ножом, и внутри неё клокотала ярость — неподдельная, такая, какая может родиться только внутри того, кто устал играть по правилам, которые не признавал.
Эта ярость не была истеричной. Она была чистой, как пламя, и в ней таилось не разрушение, а освобождение. Вера ощущала, как дрожит в ладони клинок, как ноют мышцы, как сдавливает висок — но всё это только придавало сил.
— Зачем ты влезла в мой дом? — безапелляционно спросила Вера.
Этот вопрос был главным — самым личным. Самым важным. Дом — последнее убежище. Это было не просто вторжение. Это было насилие.
Лицо Соломониды расслабилось, и, хотя она всё ещё тяжело дышала, она посмотрела на Веру снизу вверх и оскалилась — и эта гримаса не оставила в её чертах ничего прекрасного. Её губы дрогнули, расползлись в улыбку, в которой не было ни капли доброты — лишь яд.
Из угла у печки на Веру глядела сошедшая со страниц детской сказки ведьма. Не из добрых, а из тех, что встают в ночи над люлькой и шепчут, шепчут, пока ребёнок не начнёт плакать. Черты Соломониды исказились, лицо стало угловатым, как тень, которую отбрасывает сучковатое дерево в лунном свете. Никакой магии — только злоба.
— Затем, что не для тебя это знание, — безумно хихикнула Соломонида.
Вера прикрыла глаза. Марта, когда они вошли, воткнула в столешницу нож — и у Соломониды начался какой-то приступ. Ненастоящий — с чего бы человеку корчиться на полу и хвататься за шею в такой ситуации? Да, может, шок, но уж слишком бурная реакция.
А теперь, когда Вера вытащила нож — Соломонида снова налилась своей злобной иронией. Да, это очередная местная байка, только вот она живёт не только в словах, но и в действиях своих участников. Они — Марта и Соломонида — верят в какую-то магическую связь между ножом, столом и Соломонидой.