Вера вновь вырвала нож из столешницы. Деревяшка хрустнула, и лезвие, выскользнув, освободило не просто стол, а всё накопившееся в доме сумасшествие. Клинок снова оказался в Вериной ладони — тяжёлый и реальный, как выбор.
— Нет, — выпалила Соломонида с шумным выдохом. — Дело в том, до чего старая карга и безумный поп докопались.
В ней не осталось надменности. Эти слова — «карга» и «поп» — были не оскорблением, а попыткой спрятаться за прежними обидами, за старой злобой, лишь бы не называть вещи своими именами.
Она замолчала, и тишина снова разлилась по дому. Вера чувствовала, как её сердце стучит в висках, и смотрела на Соломониду. Лицо той казалось картой, на которой раскиданы подсказки: складка у губ — намёк на былую решимость, дрожащие ресницы — тень страха, морщинки на лбу — отпечатки лжи. Но текст не складывался. Слова, казалось, были закопаны глубже.
И тогда ударил колокол.
Сначала неуверенно, а потом — быстрее, гулче, истеричнее. Гул пронзил пространство. Первый удар отозвался в груди Веры, как чужое сердце, от второго содрогнулись стены. Казалось, сам воздух начал вибрировать, сползая в дребезжание. И с каждым ударом становилось ясно: случилось нечто страшное.
Вера не шелохнулась, но Марта, коротко глянув на своих «пленников», скользнула к двери и выглянула на улицу. Быстро, почти неслышно, как тень, сдержанно, но тревожно.
— Что они нашли? — сорвалось с Вериных губ. — Что было в письмах, которые ты украла, Соломонида?
Вопрос вышел на излёте дыхания. В нём было не любопытство, а жажда покончить со всем этим. Последняя попытка выцарапать истину из гнили лжи.
Соломонида помолчала, склонив голову к груди так, будто эта экзекуция была не бутафорской, а самой настоящей, и теперь слова и правда давались ей с трудом — как после пытки:
— Разоблачение, — шепнула она. — Ты не должна была узнать. Ты не боишься, — она набрала в грудь воздух и шумно выдохнула. — Ты всё ещё не боишься. А значит — ты наша.
Последние слова прозвучали без угрозы, без ликования — просто как факт.
— Вера! — раздался сзади крик Марты. Снова с её старой интонацией — напуганной, горькой, и это всколыхнуло Веру, вырвало из безумного диалога и заставило оглянуться. — Оставь её, — бросила Марта, исчезая за входной дверью. — Идём, скорее! — раздался её голос уже с улицы.
Было что-то в её словах, что убедило Веру в том, что Марта испугалась не последствий их проникновения в чужой дом и угроз ножом. Нет, Марта спасалась не от закона. То, что сорвало её с места, несло другой вес, другое имя. Оно витало в воздухе — в трепете пыли, в низком гуле колокола, в оседавшем на плечи давлении, похожем на надвигающуюся бурю. Больше не глядя ни на кого, Вера положила нож на стол и вышла на крыльцо.
Спина Марты мелькала уже далеко — на дороге к селу.
Где под аккомпанемент церковного колокола вздымалось в небо пламя пожара.
Глава 14. Пламя
Горела баня. Не разгоралась, не дымилась — а именно горела: с треском, с жаром, с брызгами искр. Пламя не просто пожирало дерево — оно наслаждалось, с жадностью вылизывало каждый сучок, каждую доску.
Столбы пламени вырывались из дверного проёма, гудели в окне, обнимали крышу, которая уже начала оседать внутрь — то ли под собственной тяжестью, то ли под весом того, что в ней накопилось за все эти годы. Запах жжёного был густой и плотный — им можно было надышаться до дурноты, до рвоты, до потери памяти.
Вокруг собрались все. Буквально все. Казалось, село вывернуло себя наизнанку — и та его сторона, что обычно таилась и пряталась, теперь стояла на виду: кто в халате, кто в резиновых тапках, кто прямо с огорода, с землёй под ногтями. Лица были разные, но взгляды одинаково острые — у каждого в глазах прятался один и тот же вопрос, одна и та же догадка, которую никто не хотел произносить вслух.
Дарья Андреевна и Родионович стояли в первом ряду — прямо у границы своего забора. Они не причитали, не суетились, а только смотрели на то, как огонь поглощает их баню. В их позах не было шока или тоски — только простое принятие свершившегося факта. Так смотрят не на пожар, а на расплату, на нечто давно ожидаемое, но всё равно горькое.
Вера вбежала в центр толпы, с трудом затормозила и остановилась, вдохнув полный гари воздух.
— Первый костёр Ивана Купалы, — буркнул где-то рядом Григорьевич.
Слова прозвучали неуместно — сухо, как треск самого пламени. Вера обернулась, ожидая увидеть насмешку или хотя бы тень иронии, но её не было. Григорьевич стоял рядом с Мариной, и та держалась за его локоть, как за якорь, а сам он вперился в огонь так, как будто ждал от него ответа.