— Кикимора, — пояснил Ярослав. Он стоял, развернув носки ботинок в сторону Веры. — Помнишь, Соломонида приходила на застолье? Не смогла сама подкинуть, велела мне. Прости.
Последнее слово прошипело где-то в черепной коробке. За что «прости»? Что за очередная драма, в которой ремарки не дописаны, а реплики путаются?
— Зачем? — криво усмехнулась Вера.
— Отомстить хотела, — пожал плечами Ярослав. — Она когда в дом залезла, несколько писем на чердаке обронила. Вернулась за ними ночью, а там капкан… Ну, ты знаешь, что дальше было. Вот она в отместку и… Ладно. Вот, — он достал из кармана конверт и подал его Вере. — Его Соломонида и искала. Вскрыть не смогла, но ты сможешь. Прочитаешь — поймёшь.
— Да не волнует меня! — снова крикнула Соломонида. — Надо найти способ, я сама не могу его открыть!
Вот, о чём Ярослав и Соломонида говорили вчера на крыльце. Понятно. Хотя нет. Совсем нет.
Рука Веры сама потянулась вперёд, принимая очередное письмо. Которое уже? Какая уже по счёту зацепка, которая никуда не приведёт? Все они теперь сливались в единое серое полотно: старые листы, чужие подписи, странные намёки. И каждый — как дорожный указатель, направляющий в сторону, где карта заканчивается и начинается бесплодная топь.
— Зачем они ей были нужны? — только и смогла выдавить из себя Вера.
Ярослав чуть склонил голову, и на лице его впервые за то недолгое время, что она его знала, отразились эмоции: сожаление, сомнения и какая-то непроходящая тоска. Он вздохнул:
— Чтобы понять, что Пелагея с Николаем успели выяснить, — он вновь выпрямился и убрал руки в карманы своей маскировочной куртки. — Чтобы ты не прочла и не воспользовалась этим. Чтобы никто больше не знал, как это прекратить, — он устремил взгляд вдаль, к холму, и помолчал, подбирая слова. — Я бы всё отдал, чтобы это знать. Прочти, Вер. Прочти…
Ярослав тут же развернулся и пошёл прочь — невесть куда, невесть зачем. Была ли логика хотя бы в перемещении местных? Казалось, каждый здесь жил по маршруту, начерченному рукой, которой давно нет. Ходили по кругу, по памяти, по ритуалу — и ни один шаг не объяснялся, не имел цели, но всё равно совершался.
Что значит «всё бы отдал, чтобы это знать»? Что значит «вскрыть не смогла»? Это обычный конверт — старый, пожелтевший, даже не запечатанный. Хочешь — возьми и открой, зачем придумывать самим себе очередное магическое ограничение? Вера, провожая Ярослава взглядом, убрала письмо в карман кофты.
На крыльце появился Дима. Он взглянул на Веру и помахал рукой — так, как если бы встречал её из дальней поездки, а не был всё это время рядом, снова и снова становясь немым свидетелем событий, что выбивали у Веры из-под ног почву. Он даже улыбнулся краешком губ. Ни в его взгляде, ни в движениях не отражалось удивления. Его не смущала ни горящая совсем близко баня, ни безумие местных.
И от этого простого, безучастного жеста — этой нелепой руки, покачивающейся в воздухе, — Вере захотелось закричать.
— Ты как? — спросил Дима.
Простой вопрос. Брошенный небрежно, без настоящего интереса, без попытки заглянуть в суть. «Ты как?» — словно она вернулась из магазина.
И Вера поняла, что ненавидит его.
До ломоты в руках, до тошноты, до желания вырвать его из своей жизни, из памяти, из воздуха, которым ей приходилось дышать. Ненависть копилась до этой минуты слоями, как копоть на стенах, и сейчас просто прорвалась наружу. Он — часть всего этого, часть гниющего, кривого, замкнутого круга, и значит, от него тоже нужно бежать.
— Пошёл ты, Дима, — буркнула Вера и зашагала прочь.
Нужно просто дойти до холма и отдать Николаю ключ от склепа — пусть всё вернётся на свои места, как будто Веры тут никогда и не было. Она шла, не различая звуков, не замечая лиц случайных прохожих.
Логики не осталось.
И не осталось слов, способных объяснить не поддающееся объяснению.
Глава 15. Склеп
Дорога к холму показалась Вере длиннее, чем раньше. Воздух был сырой, в нём застрял дым сгоревшей бани, а с неба, несмотря на июнь, повеяло ноябрём. Холод проникал в суставы, в пространство между рёбрами, морозил не столько тело, сколько душу, замершую в ожидании чего-то плохого.
Ветер — тянущий, как сквозняк в закрытом доме, где давно никто не жил — дул в лицо, выносил из Веры остатки тепла, вытягивал последние огоньки уверенности, оставляя лишь скелет сомнений и беспокойства.
То, что случилось за последние пару часов, не оставляло сомнений: в этом селе происходило что-то противоестественное. Не потустороннее — ни в коем случае, нет. Местные нырнули в пучину народных поверий так глубоко, что уже не могли отличить выдумки от реальности — только и всего. Но Вера всё чаще ловила себя на том, что границы между этими понятиями здесь расплываются.