Он был настоящим. Единственным, кто во что-то здесь верил, скрывая лишь жуткие подробности, а не сам факт, и не притворялся, что всё здесь — совершенно нормально.
В каждом его шаге чувствовалась некая простая, упрямая доброта, которая отказывалась быть сломленной. Николай смотрел на Веру с тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто принял всё до последнего и не ждёт ничего взамен, но всегда появляется в самый нужный момент. Так приходят те, кто знает: человек должен сам дойти до черты, и только тогда ему можно что-то сказать.
Вера выдохнула — глубоко, тяжело. Не от облегчения, не от утомления, а от безысходности.
— Клада никогда и не было? — спросила Вера.
Голос её был, как шелест, словно слова боялись сорваться с языка. Вопрос прозвучал почти без интонации — потому что больше не осталось иллюзий. Так говорят дети, которые уже поняли, что чудес не бывает, но всё равно спрашивают — вдруг?
Николай подошёл ближе и остановился:
— Он есть, — покачал головой священник. — Только суть не в нём.
И в этом движении, в этой фразе было столько смирения, что на секунду показалось: не Николай стоит перед Верой, а его отражение в стекле — и только голос проникает сквозь толщу времени, а он сам уже наполовину состоит из той пустоты, что только что заглянула ей в лицо.
Ответил ведь — не поспоришь. Только почему бы не сказать всё? Почему бы не рассказать правду — простую или сложную, но понятную, чёткую и не смешавшуюся с самим духом этого потерявшего рассудок села? Почему здесь всё отрывочно, всё в полутонах, как в снах, где объяснения никогда не доводят до конца?
Вера зажмурилась. Она уже ничему не удивлялась. Она потеряла этот навык там, в доме Соломониды, а остатки его сгорели в пожаре вместе с брёвнами бани. Что-то внутри неё сломалось, и теперь вместо логики в ней жила только память — о том, что нормальность когда-то была.
Письма, склеп, капкан, Соломонида, Ярослав, священник, Старченко, старики с баней, Марта, Аркаша, Серёга, странная пара Александры и Тихона — всё это осколки чьего-то больного сознания.
Всё это — не тайны Веры, не её жизнь. Не её битва.
Вера в ней неизбежно должна была проиграть, потому что не могла понять правил. Здесь вообще не было правил. Только миф, получивший оболочку и сросшийся с этим селом так, как сплетаются корни деревьев, чтобы устоять перед гневом бури — накрепко, на века.
Как мох прорастает в щели на кладбищенском камне — незаметно, неотвратимо — так помешательство поселилось в душах и умах всех, кто жил здесь, меняя их до неузнаваемости. И даже сама она, Вера, казалась себе не той, что приехала сюда с холодной головой — а кем-то, кого вылепили из местных поверий, легенд, бредовых мыслей и предположений.
— Я уеду. Сегодня. После похорон, — сказала Вера — даже не Николаю, а в воздух, чтобы закрепить эту мысль в голове. — Я не хочу знать правду.
И поняла, что лжёт.
Не ему — себе.
Глава 16. Светлой памяти
Машина вильнула в последний раз, и из-за деревьев показалось открытое пространство. Они выехали на холм, и село, обнимавшее его с трёх сторон, угрюмо выглянуло из-под тусклой крышки небес.
Света, сидя на пассажирском сиденье, безучастно посмотрела на проплывшие мимо руины церкви — её остов казался живым существом, что прикидывается мёртвым, прижавшись к земле. А потом, когда машина развернулась и остановилась, Света взглянула на село, которое помнила цветущим, шумным и живым, а теперь видела неумолимо умиравшим, зараставшим травой, затихавшим и навсегда растворявшимся в массиве бесконечного тёмного леса.
В здешней тишине не было ничего случайного — она шла из самой земли. Казалось, что корни деревьев, вползающие в покосившиеся заборы и треснувшие стены, уже давно начали перетирать тут всё человеческое в труху, пока никто не смотрит. Природа в селе не цвела, а забирала власть — как опытный захватчик, с каждым новым летом она крала по куску.
Последний раз Света была здесь год назад — когда хоронили мать. До этого — когда мама пропала, а ещё раньше — и не вспомнить, когда. Но Света хорошо помнила день, когда она уезжала поступать в институт, а Серёгин отец согласился довезти её до ближайшей автобусной остановки. Мама тогда стояла у дома и долго-долго махала вслед. Тогда казалось, что весь путь сквозь выцветший луг и пыльную дорогу взгляд матери сопровождал Свету, цепляясь за плечи, волосы, шуршащую ткань рубашки.
Сколько лет прошло с тех пор? Тридцать пять? Света не считала — ей казалось, что село вышло из её жизни, как выходят из чужой комнаты, в которой неуютно и темно. Но вот она снова оказалась здесь.