Почему?
Почему Петя ей не сказал, что жизнь настолько не мила? Почему не поделился, не пожаловался, — почему вообще потерял умение жаловаться где-то там, на рубеже старого и нового тысячелетия?
Ответов не было, оставался только строгий распорядок дел и обрядов, которые необходимо было совершить. Всё шло по сценарию: несколько коротких слов от Николая, небольшая толпа. Люди говорили шёпотом, сдержанно. И был долгий, изучающий взгляд Веры, направленный на Свету с другой стороны могилы, в которую по очереди бросали горсть земли все, столпившиеся вокруг.
Вера при первой встрече напомнила Свете собственного брата: та же отстранённость, вина и непроходящая тоска во взгляде. Вроде и говорит спокойно, и выглядит так, как будто ничего не происходит, а всё равно — скользит в каждом её движении перманентная, гнетущая толика скорби. Света смотрела на неё и понимала, что сама такого не испытывает.
Потому что там — за границей этого полумертвого села, была жизнь. Яркая, шумная, испещрённая лицами, встречами и прощаниями, делами, радостями и печалями, улыбками и слезами, бесконечными пробками и списками, счетами и застольями. Там было всё, к чему Света стремилась и чего достигла: материальное благополучие, жизнь для себя, а не в жертву кому-то, успех и уверенность в завтрашнем дне.
А здесь — навечно законсервированные лица, пейзажи и интерьеры. В этом селе было ощущение, что время затекло в землю и там замерло. Настолько, что Свете, когда они сели за накрытый стол в Серёгином доме, показалось, что некоторые гости не менялись с тех самых пор, как она видела их в последний раз. Та же одежда, те же выражения лиц, даже слова звучали с тем же интонационным рисунком.
— Помянем, — сказал Григорьевич, поднимая рюмку.
Всё в нём казалось застывшим: и взгляд, и движение руки, и сам призыв. Вот — он, например, с этими его непроницаемыми глазами, выпученными, как у карася. Ему лет шестьдесят, наверное. Сколько ему уже шестьдесят? Последние лет тридцать?
Хотя, конечно, люди стареют в разном темпе. Кто-то уже и в сорок выглядит глубоким стариком. А кто-то, как Григорьевич, кажется, вообще отказывается двигаться сквозь время — застревает в одной и той же маске, с которой и ходит на все похороны.
А ещё Николай — который не спустился с холма и к поминкам не присоединился. Света никогда не видела его ни в чём, кроме его чёрной рясы, и ни с каким другим выражением лица, кроме сканирующего и возвышенного над суетой поместных проблем. Он вроде менялся, да. Но слабо, будто течение лет было для него менее неумолимо, чем для остальных. Он напоминал тень — всегда где-то рядом, но никогда — с тобой.
— Хороший был человек, — неожиданно раздалось где-то слева.
Марта. Всю жизнь забитая, постаревшая Марта. Сгорбленная, выцветшая. Сын её рядом — очередной, наверное. Вроде похож чертами лица на предыдущих. Света всегда видела рядом с ней маленького мальчика, но не рассматривала особо. Каждый раз мальчик. Один и тот же. Или разные, но похожие? Кто знает. И куда деваются выросшие сыновья?
Кто-то сбоку фыркнул. Это Соломонида — та самая, что говорила, что маму «лес забрал», когда ту только начали искать. Что забыла тут — бог весть. Просто сидела и металась взглядом по лицам окружающих. Склочная, вредная женщина. Никто её не звал — а пришла. В её лице было что-то звериное: слишком прямой нос, двухцветные глаза, вечно поджатые губы. Её движения были резкими, словно она постоянно готова была вскочить, если что-то пойдёт не так, как хочет она.
Здесь вообще было принято приходить, когда не звали: распахивать калитку, усаживаться за стол, встречать и провожать каждого в селе всем вместе. Света ненавидела это. Она и в городе нечасто звала гостей, предпочитала встречаться на нейтральной территории. Мой дом — моя крепость, так ведь говорят? Вот Света так и считала, и не хотела, чтобы в её радость или горе влезали толпой. Но тут — так принято.
И это единственное, во что Света продолжала верить. Если принято — значит, так надо.
В углу стола, склонившись над пустой тарелкой, сидел Тихон — забитый мужик, который был таким ещё в далёкой Светиной юности. Его пальцы, скрюченные и перемотанные бинтами, беспокойно ёрзали по краю тарелки, словно вспоминали, как держать ложку.
А рядом с ним — Александра. Возвышенная, не от мира сего — она тоже была такой всегда. Пела на каком-то только ей известном в селе языке, ходила на окраину леса и долго стояла на опушке, вглядываясь в вечный полумрак деревьев. Красивая женщина. Могла бы за чертой этого места сделать большую карьеру какой-нибудь актрисы. Ан нет, сидит тут, с ними, такими же застывшими во времени. Глядя на неё, хотелось протянуть руку — и убедиться, что она настоящая, а не призрак.