А когда со двора их старого — а теперь нового Вериного дома — их кто-то окликнул, Света не сразу подняла глаза. Там стоял какой-то парень и махал ей рукой:
— Кто это? — нахмурилась Света.
— Дима, мой муж, — как-то безучастно отозвалась Вера.
Света тут же мотнула головой. Ну и что? Мало ли совпадений? Люди врут. Люди путаются. А бывает, что горе срывает крышу, особенно у тех, кто долго в одиночестве. Не её дело.
— Ага, — только и сказала Света, не сводя взгляда с парня.
А про себя подумала — пора. Нечего здесь больше делать.
Света засобиралась, подошла к машине Петра, открыла её и готовилась сесть за руль, когда рядом с ней оказалась уже не только провожавшая Вера, но и Марина:
— Свет, — окликнула она её, и Света обернулась. — Прости, — прошелестели губы Марины, и она сделала шаг назад.
— За что? — спросила Света, нахмурившись.
Тело её замерло, а голос прозвучал напряжённо, но без злости.
— Ты же знаешь, что это я, — откликнулась Марина, и Света замерла.
Вера смотрела на Марину с тем же непониманием.
— Я не знаю, — Света замотала головой, чувствуя, как сыпется всё, в чём она себя убеждала последние тридцать лет.
Марина стояла напротив — одетая так, как никто уже давно не одевался, точно вырезанная из фотографии другого времени. С этими своими вечно мокрыми волосами, бледной кожей и голубоватыми губами. От её присутствия веяло прохладой, словно с берега водоёма, над которым давно не восходило солнце.
— Я не хотела, — сказала Марина. — Но ты же знаешь, что я обязана была. Такова моя природа. Я ей противиться не могу.
Марине ведь столько же лет, сколько было и Петру. Она не старела, не полнела, не менялась. Света знала это, знала и отталкивала, засовывала поглубже в память, чтобы никогда… Никогда больше не поверить, что это правда.
И противясь разуму, губы Светы сами шевельнулись, складываясь в слова:
— Он сам выбрал свою судьбу, вернувшись сюда.
Света села в машину, развернулась и уехала, не сказав никому ни слов прощаний, ни благодарности. Она ехала быстро, даже слишком: знала, что как только выедет на асфальтированную дорогу, морок спадёт. Не будет больше этих догадок, мелькающих на границе сознания, оберегов, слов мамы и Петра. Всё — позади. Её место было не здесь. В зеркале заднего вида село исчезло быстро, не оставляя Свете ни времени, ни повода вернуться.
И правда, когда лес закончился, и замелькали за окнами огни фонарных столбов, Свете стало легче. Плечи опустились, дыхание выровнялось, руки перестали дрожать.
Мало ли странных мест? Мало ли фраз, которые можно понять по-разному? У всего и всегда есть логическое объяснение. Мама сошла с ума, ушла в лес и не смогла вернуться, потому что была уже в возрасте, и ей там стало плохо. Петя напился до беспамятства из-за своей неудавшейся жизни, залез в пруд и утонул. Старики — и правда просто старики, так бывает. Марина наверняка очень следит за собой. Или генетика хорошая. Только и всего.
Света знала, что уезжает навсегда. Теперь у неё не было ни одной причины сюда возвращаться. Серёга присмотрит за могилами — ему совесть не позволит их забросить. А с неё — довольно.
Она положила в селе мать и брата.
Но сама там ложиться не собиралась.
Глава 17. Решайся
Прохладный сумрак густел, набирая силу, когда габаритные огни машины Петра, увозившей Свету прочь, растаяли за ближайшим изгибом дороги. Поздний летний вечер, только что наполненный светом фар и гулом мотора, снова стал вязким.
Вера стояла на дороге и смотрела вслед машине, пока в глазах не осталось ни точки света. Она знала: ещё немного — и уедет следом.
Она медленно вернулась в дом Серёги. Там уже возникла странная, внезапная пауза. Гости, словно по сигналу, начали собираться: кто молча поднимался со стула, кто вдруг вспоминал про хозяйство, кто просто кивал на прощание и исчезал за калиткой. Дань была отдана. Покойник похоронен, прощён, помянут. Засиживаться никто не хотел. Может — по-одному легче. Может — это село не терпело долгих прощаний. А может — все боялись взгляда Серёги, сидящего одиноко, с опущенными плечами.
Вера быстро собрала со стола. Движения были механическими, отточенными, и она поймала себя на ощущении, что это уже происходило — в другой жизни. Она хотела было обратиться к Серёге, сказать что-то тёплое, обычное, человеческое — но он даже не шевельнулся. Вера поняла: сейчас он не услышит.
На крыльце было свежо. Липкая духота дня уже схлынула, и на её месте остался только плотный влажный воздух, в котором тревожно дрожали кузнечики. Вера села на нижнюю ступеньку, подтянула колени к груди, достала из кармана старую, размокшую от пота пачку сигарет и с какой-то детской неловкостью закурила.