Первый затяг обжёг горло — не вкус, а укор. Вера вдруг вспомнила: она ведь бросила курить пару лет назад, но всё равно — пачка всегда была с ней. На случай, если всё пойдёт к чёрту. Похоже, пошло. Вера убрала сигарету от лица и посмотрела на неё. А когда опять начала? И зачем?
Хотя удивительного мало. Здесь всё было иначе. Воспоминания стирались, местные верили в то, чего быть не могло. Вот — ещё и плохие привычки возвращались. Вера снова затянулась и, глядя перед собой, задумалась.
В селе всё замирало быстро. Казалось, только что за спиной стоял стол, люди говорили, шуршали — и вот уже ничего не осталось. Только окна домов, слабо пыхтящие желтизной, собаки где-то на окраине да шелест листьев, похожий в сумраке на шёпот. Вера раньше думала, что село — просто место. Село и село. Деревья, люди, дома. А теперь ей казалось, что оно дышит. Слушает. Помнит.
Сколько раз она уже собиралась уехать? После капкана, после Петра, после шума вчерашней ночью, после жуткой сцены в доме Соломониды, после пожара, после встречи с Александрой и Тихоном на холме. Каждый раз — почти. Почти собралась. Почти ушла.
Что её держало? Любопытство? Глупость? Или просто чувство, что только тут, где ей тоскливо и неспокойно, есть что-то, чего в любом другом месте не будет?
Но теперь — всё. Она докурит, попрощается с Серёгой, соберёт вещи и уедет. А что там себе думает Дима — всё равно. Хочет — пусть остаётся. А она не обязана.
— Не надо, — вдруг послышался сбоку голос.
Вера от неожиданности повернулась на звук слишком резко, почти испуганно. У перил крыльца, в полуразмытом сумеречном свете, стояла Марина. Когда Вера садилась, её там не было. Она бы заметила.
— Ты о чём? — спросила Вера, отводя взгляд слишком быстро, как от зеркала в полночь.
Марина сделала шаг ближе, не торопясь, и опустилась рядом. Села аккуратно, по-домашнему, и Вере почему-то подумалось, что она наверняка часто так сидела на ступеньках в ожидании чего-то, что обязательно должно прийти.
— Не уезжай, — сказала Марина мягко, глядя перед собой. — Здесь не всегда так. Однажды ты полюбишь это место. Хотя пока будет казаться, что ты ненавидишь его всё сильнее с каждым днём.
Вера хмыкнула, стряхивая пепел на землю:
— Ты же сама вроде здесь не всегда живёшь, — заметила она, не удивившись даже такой проницательности Марины. У неё, наверное, всё на лбу было сейчас написано.
— Я здесь всего неделю в году, — согласилась Марина. — Утром меня здесь уже не будет.
— Вот как? — Вера бросила на неё короткий взгляд. — Почему?
— Положено так, — тихо пояснила её собеседница. — Я здесь от Троицы до Ивана Купалы, потом — назад.
Вера помолчала. Было в словах Марины что-то архаичное — обычно люди не отмеряют сроки церковными и языческими праздниками. Но волновало Веру не это, а вопрос, что зудел в висках с самого отъезда сестры Петра.
— Что ты имела в виду, когда говорила со Светой? — спросила Вера, посмотрев на Марину.
— То и имела, — ответила Марина и поджала тонкие губы.
— «Ты же знаешь, что это я», — напомнила Вера. — Это что значит?
Вопрос был, конечно, риторический. Вера сразу всё поняла: как только эти слова сорвались с Марининых губ, а холодное лицо Светы исказилось то ли отвращением, то ли страхом. Однако одно дело — догадаться. Совсем другое — знать наверняка. Почему Света отмахнулась — её дело, но Пётр… Пётр такого не заслуживал.
Неверие, непонимание и злость окончательно закипели внутри Веры. Марина посмотрела на неё, чуть склонила голову и горько улыбнулась:
— Ты сама всё понимаешь, — приглушённо проговорила она. — Просто ещё не позволяешь себе признать.
— Признать что? — Вера сжала сигарету пальцами.
— Что это всё — правда, — пояснила Марина.
Вера молчала ровно мгновение, а потом задала этот вопрос — явный и напрашивающийся сам собой:
— Это ты его убила?
Марина выпрямилась, будто примеряясь к силе, что, бурля и пенясь, поднималась теперь в Вере:
— Я его освободила, — тихо сказала она.
Слова эти прозвучали не как признание, а как приговор. Не как убийство, а как завершение чего-то обречённого. Вера почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха даже, а от бессилия.
Пётр. Пётр, который всегда был рядом — сдержанный, надёжный. И теперь — исчезнувший. Потому что кто-то решил, что он должен быть «освобождён».
Вера резко вскочила. Недокуренная сигарета выпала из её пальцев и мягко угасла в пыли у крыльца, а Вера крикнула, что было сил: