«Д. А. и И. Р. — обдериха и банник соответственно. Уже не осталось сомнений».
Дарья Андреевна и Родионович — единственные в селе владельцы бани. Ну, до сегодняшнего дня, который уничтожил эту самую баню в пожаре. Два старичка, в чьей парилке молодой полицейский Романов сошёл с ума, а самой Вере стало дурно.
«Б. — редко выходит. Когда выходит — люди перестают спать. Упырь. Других слов нет».
«Б.» — это кто? Борис, наверное — тот странный мужик с незапоминающимся лицом, что напросился с автолавкой до станции.
«М. — каждый год приходит перед Купалой. С. Г. — выходит вперёд неё, как только сходит с воды лёд. Русалка и водяной? Так и есть».
Перед глазами Веры пронеслись образы тёмной глади, камышей у пруда и плакучей ивы. Марина и Степан Григорьевич — ближайшие соседи. И ведь и Серёга что-то об этом говорил.
«Т., что прислуживает А. Ф. — заложный мертвец. Он закопал панский клад у себя во дворе и с тех пор стережёт его. Не может уйти, так как его пытали перед смертью и убили, когда он не выдал местонахождение клада. Привязан к А. Ф., прислуживает ей после смерти, как при жизни».
Пустой взгляд, слёзы и раболепство на лице Тихона... А он ведь и правда больше походил на слугу, чем на вольного человека. Семенил себе рядом с Александрой, рвался с места по мановению её руки.
«Несчастная А. Ф., я думаю, и есть та, с которой всё началось. Я писал тебе о том, что нашёл в архивах. Думаю, из-за неё это место и тянет их всех».
Значит, Николай считал, что Александра Фёдоровна — и есть панночка? Думал, что это центр. Сердце. Гвоздь, на котором висит это безумие.
Это уже точно притянуто. Ну, да, Александра отличалась от всех местных — но мало ли почему? Не может же она быть той самой молодой женой пана, похороненной у церкви больше века назад. Только совпадение в инициалах — и больше ничего.
«Спроси у книги, как освободить тех, кто остался людьми — или почти. Может, хоть А. Ф. ещё можно отпустить. Когда найдёшь ответ — приходи. На холм. Одна. До темноты.
У нас — время. У них — вечность.
Да поможет тебе Господь,
Николай
26.09.2023»
— Господи… — прошептала Вера.
Слова письма были плеском ледяной воды в лицо. Каждый инициал, каждая догадка — щелчок по мозгу. Всё внутри Веры сопротивлялось, отторгало. Николай писал это в бреду? Или с холодной ясностью? А если всё это — не бред?
Если это правда — тогда Николай, должно быть, охраняет границу. Он не звонит в колокол по старой привычке — он отгоняет их. Он стоит на страже, чтобы они не вышли за пределы, чтобы граница не стёрлась, чтобы хотя бы кто-то был в безопасности. Он звонит, чтобы напомнить — где их место…
Нет. Нет. Стоп.
Эта мысль была слишком гладкой, слишком убедительной — ей было легко увлечься. Она страшна именно тем, как легко в неё поверить. Даже целое село могло заразиться. И здесь, в этом запущенном уголке, все уверовали в то, чего нет.
Но Николай хотя бы себя не записал в нечисть. Это было утешительно. Хоть крошечный остров рациональности в этом бушующем бреду.
Вера смотрела в темноту и понимала: она не боится.
Если бы всё это было правдой — ей следовало бы кричать, дрожать, бежать. Но она чувствовала только странную, жгучую ясность. Всё это — бред. И она не должна здесь быть.
Вера резко скомкала письмо, сунула его в карман кофты и поднялась со ступенек. Лёгкое головокружение — от прилива крови — и выдох, тяжёлый, как перед рывком:
— Всё. Хватит. Надо уезжать.
Ручка скрипнула, поворот двери дался с трудом — та открылась медленно, нехотя, упираясь, будто цепляясь за косяк.
Шерлок сидел посреди комнаты, словно страж. Он не бросился к Вере, не заурчал — просто посмотрел — внимательно, почти по-человечески. И в этом взгляде было что-то слишком серьёзное для кота.
— И ты со мной, — сказала Вера с твёрдостью, шагнув в комнату. — Мы оба уезжаем. Немедленно.
В спальне было темно. Вера щёлкнула выключателем — движение вышло почти машинальное, отточенное годами, и в этом жесте была последняя надежда на нормальность. Лампочка вспыхнула, замерцала нервным, дрожащим светом.
Вера нагнулась, одним решительным рывком выдернула из-под кровати дорожную сумку и, не глядя, швырнула её на матрас. Потом она резко развернулась и почти с яростью рванула дверцу шкафа. Вешалки зазвенели, что-то со стуком упало на пол и перекатилось в угол. Но Вере было плевать. Всё, что имело значение — это собрать вещи. Уехать. Исчезнуть.