А Вера теперь не могла. Не было больше ни опоры, ни ориентира. Вера не могла отвернуться, не могла отвергнуть, как отвергала ещё совсем недавно. Мир перестал быть твёрдым и логичным, он рассыпался в клочья, и каждый клочок шептал, что это — правда. А правда эта была скользкой, мокрой, как мох на старом камне, и такой же древней.
Она видела и слышала то, чего, как ей говорили всю жизнь, быть не может. То, что полагалось объяснить. Обесценить. Забыть.
И если где-то был человек, который мог сказать ей, что всё это — просто морок, — то он там.
На холме.
Глава 19. Ночь Ивана Купалы
Со стороны пруда послышался всплеск. Тонкий стареющий месяц выскользнул из-за облака, как иссечённое серебряное кольцо.
Вера рефлекторно обернулась, щурясь сквозь темноту, где месяц только угадывался в воде, рассыпаясь на бледные рваные полосы. Её взгляд метался, хватался за каждую тень, каждый блик, пока не зацепился за силуэт, поднимающийся из глубины. Он был не как в кино — не страшный, а какой-то невероятно неловкий. Больше даже жалкий. Совершенно голый, с набухшей, неестественно серой кожей.
Из воды поднимался Григорьевич. Его лицо — распухшее, с провалившимися глазами, — всё ещё узнавалось. Он махал ей рукой, облепленной илом и стеблями, а второй придерживал что-то похожее на шляпу — не соломенную, как обычно, а корягу, впитавшую столько воды, что она казалась частью его черепа.
— Хочешь по-настоящему забыть — иди ко мне! — крикнул он Вере, и звук его голоса задрожал в ночи.
В нём было что-то обманчиво доброе, почти ласковое, как зов отца, потерянного в буре.
Вера сорвалась с места. Побежала, вдавливаясь ногами в мокрую землю. Грязь чавкала, отскакивала, а тени, только что казавшиеся просто тенями, оживали — подрагивали, тянулись, следили.
Марина возникла внезапно — не подошла, а соскользнула с воздуха. Вера инстинктивно отшатнулась и встретилась с ней взглядом. Всё — почти как днём. Та же одежда, те же мокрые волосы. Только её кожа теперь пузырилась, лопалась на плечах, сходя лоскутами. Глаза вылезли наружу, налились стеклянной белизной, губы дрожали. Марина не шла — она плыла, еле касаясь земли.
— Я должна была его забрать! — завизжала Марина. — Не хотела, но должна была! Любила... Но против сущности своей не попрёшь!
Слова сыпались из неё, как гниль из надорванного мешка, и с каждым из них вокруг сгущалось марево сырости, плесени и боли.
Вера обогнула её, не замедляясь. Позади — шаги. Шорохи. Скрежет. Они шли за ней. Село сдвинулось, ожило, вытекло из домов, из подвалов, чтобы преследовать. Оно больше не было просто местом — оно стало живым организмом, распознавшим в Вере чужака и разозлившимся.
Письмо Николая — оно ведь было? И он говорил: они настоящие? Или она всё-таки сошла с ума? Заперлась в горе, в одиночестве, и придумала этот кошмар?
Но Николай звонил в колокол. Как и всегда, когда приходила опасность. Если он скажет, что это наваждение — значит, это оно и есть. И всё закончится.
Вера не боялась их. Скорее всего — они выглядели сейчас так же, как обычно, и кричали ей вслед что-то совсем другое, а она просто помешалась после смерти мужа. Это логично. Это просто. Так оно и есть.
Она продолжала бежать, зацепившись за эту мысль, как за тонкую соломинку в чёрной воде, надеясь, что, если будет держаться крепче, не утонет. Это только в её голове. На самом деле — все они обычные. Обычные. Просто она сошла с ума.
Из-за домов вышел тот жуткий мужик, которого она видела в день, когда приезжала лавка. Борис, вроде? Он выглядел нормальным ровно до того момента, как открыл рот:
— Продавцы больше не приедут. Они оскорбили село, и я разобрался.
Он криво усмехнулся, и его глаза вспыхнули чем-то маслянистым, тёмным.
Вера бежала дальше, домов оставалось немного, холм уже приближался. И тут — раз — и она оказалась посреди леса. Ни домов, ни тропы — только деревья, обретающие в темноте инфернальные очертания. Вера попыталась остановиться и почувствовала, как ноги ушли в землю — мягкую, липкую, пахнущую торфом.
— А если ты заблудилась, Вера, — раздался за спиной громогласный оклик, — может, не стоит искать выход?
Она обернулась. Он был там — егерь Лукич. В той же одежде, с тем же лицом. Но теперь — ростом с дерево, с глазами, горящими багровым светом. Он возвышался, как страшная икона, вырубленная из коры, и в речи его звучало что-то древнее, беспощадное, лесное.