— Господи! — выдохнула Вера и снова побежала вперёд, вслепую, на ощупь, сквозь темень и хохот.
Вокруг — свистело, кричало, хлопало, сопело, шумело, толкало её то справа, то слева. Казалось, сама ночь ожила и изо всех сил пыталась схватить Веру за плечи. Пространство съёжилось, село стало давить даже там, где его не было.
Вдруг прикосновение изменилось и стало почти аккуратным, ласковым — что-то тронуло её колено. Вера, не останавливаясь, посмотрела вниз — рядом с ней бежал едва различимый в темноте волк. Мягкий серый силуэт скользил вдоль её бедра, подобный тени от старого сна.
— Выверни наизнанку, учил ведь, — прошептал в голове голос Ярослава, а волк лишь в такт тому несколько раз приоткрыл пасть.
Если это бред — а это точно бред — надо играть по правилам воспалённого сознания, пока не стало хуже. Вера сбросила с себя кофту, вывернула еë, надела обратно дрожащими руками, чувствуя, как волосы прилипают к вискам, а пот катится по лопаткам.
Мир дёрнулся. Как в плохом фильме, где смена сцены не плавная, а резкая. Теперь она стояла у крайнего дома в селе. Перед ней — чёткие, знакомые очертания, резкий запах древесного дыма, чернота окон. Звёзды над головой снова стали звёздами.
— Бегите, барышня, — услышала Вера голос Тихона слева от себя. Он стоял у своего забора, залитый кровью, с синяками на лице и безвольно повисшими переломанными руками. — Бегите, как я не убежал, когда надо было.
Его лицо было искажено не болью, а какой-то покорной, печальной уверенностью. Он не просил, не уговаривал — он знал, что его шансы уже давным-давно истрачены, но ей, может быть, ещё не поздно бежать вперёд.
Последний дом промелькнул, закончилась опушка, начался подъём на холм. Пролетая перекрёсток, Вера услышала Харитона:
— Так быстро бежишь — даже жаль. Могли бы договориться. Я бы тебе и клад показал, и выход.
Его ночь исказила до неузнаваемости. Он был с ног до головы чёрным, ноги его превратились в копыта, от него за несколько метров пахло серой и гарью, а голову его венчали рога.
Это бред. Этого не может быть.
В лицо пахнуло горячим паром — невесть откуда взявшимся, мелькнули фигуры стариков с баней — Дарьи Андреевны и Родионовича — тёмных, горбатых, полностью голых и тянущих к ней когтистые руки с обочины. Вера даже не взглянула на них — какая тут баня может быть? Всё смешалось.
Когда Вера забежала на кладбище, она сразу поняла свою ошибку. Там была толпа. Не люди — образы. Они стояли вдоль дороги, пропуская вперёд, и наблюдали. Десятки людей: кто-то в почти современной одежде, кто-то — в скромных советских костюмах, а кто-то — в дореволюционных рубахах. Их одежды висели лохмотьями, сгнившие руки махали ей, а из разложившихся глоток раздавался шёпот, кашель и булькающий крик.
Они не нападали. Просто были. Как тени прошлого, вставшие из земли.
Вера не останавливалась. Вот — склеп, ещё немного, и колокольня. И Николай. И Николай скажет ей, что это всё — просто бред.
В проёме распахнутой двери склепа стояла Александра Фёдоровна, одетая в роскошное старинное платье. В отличие от остальных она была такой же, как и днём, но моложе — на Веру смотрела девушка её лет. Черты лица — всё те же, только кожа свежая, взгляд ясный, как вода до первого льда.
— Бегите, Вера, — шелестели её слова в Вериной голове. — За меня тоже. Я умрун, я связана, но Вы — нет.
В этом голосе было столько покоя, что у Веры задрожали пальцы на руках. Она знала — это не голос мертвеца. Это — голос памяти.
Вот она — колокольня. Вера едва ли не влетела в дверь и дёрнула ручку. Закрыто.
— Николай! — она забарабанила в дверь. — Николай, откройте!
Колокол разрывался, гомон становился всё громче и гулче: казалось, что она стояла не на открытом пространстве, а в комнате, забитой людьми под завязку — плотной, душной, звенящей злобой и застарелой тоской.
— Николай, это Вера! — воскликнула она.
Горло обожгло, воздух царапал изнутри, тянул за язык металлическим привкусом.
— Что же ты не веришь? — засмеялась сзади Соломонида.
Вера невольно обернулась. И застыла.
Вокруг пылали костры — десятки костров, которых только что не было. Казалось, кто-то хлопнул ладонью по ночи, и она разорвалась огненной бахромой. Свет был неровный, — он дрожал, ползал по земле, полыхал под ногами, выхватывая из темноты не только лица, но и образы — чудовищно перекрученные кошмары.