Был дом, что стоял там, внизу. Он пах не ладаном и кровью, как здесь, а пылью и травами. Книга про поверья, лежащая на подоконнике. Вкусный чай. Мягкое согревающее покрывало, которое давно пора постирать. Изучающий взгляд Петра, в котором было что-то неуловимое, но настоящее. Боль в глазах Серёги, сквозь которую он не смотрел — прожигал. Решимость во взгляде Марты — упрямая, как корень репейника. И тёплый кот, свернувшийся у неё на коленях. Он дышал, он урчал, он был рядом.
Вера распахнула глаза.
Шерлок.
Пушистый, своенравный, родной. Он ждал. Он был единственным, кто не покинул её. Единственным, кто не изменился. Его не тревожили мёртвые, не соблазняли ведьмы, не обжигал костёр. Он просто был — в её жизни, в её доме, в её сердце. И сейчас он был там, один. И если она сейчас сгинет — не в страшной битве, не в сказочной развязке, а просто исчезнет — он останется. Без неё.
Неважно, от чего она сейчас умрёт. Если это случится, он останется один. Если это всё правда — он остался в доме с этой тварью. Если это всё бред — он просто умрёт от голода. Медленно. Один. В закрытом доме. Без её руки, без еды, без...
— Николай! — закричала Вера, и на этот раз вопль вырвался из самой её груди.
И Вера почувствовала — она кричит не от непонимания и неожиданности.
А от страха.
От настоящего, животного страха — такого, что сжимает позвоночник, как ледяная ладонь, и лишает возможности логически мыслить. От страха, который требует не ответов, а молитвы.
— Николай, помогите!
Нечисть остановилась, движение замерло. Борис шагнул назад — не испугался, нет. Растерялся.
У Веры была маленькая, крошечная причина жить. Идиотская причина — да, но из таких идиотских мелочей жизнь и складывается. Не из пророчеств. Не из великих смыслов. Из маленького пушистого существа, ждущего её за дверью.
Она не закончена — эта жизнь. За неё нужно бороться.
— Николай! — она не отрывала от них взгляда, но обеими руками била в дверь за спиной. Кулаки гудели от ударов, кожа, казалось, стиралась до кости. — Помогите!
Их вопли стихли, и только колокол и треск костров разрывали ночь Ивана Купалы. Они — соседи, те, кого она знала и не знала, видела и не видела в этом селе, — смотрели на неё уже не так плотоядно и безапелляционно. В их глазах появилось что-то между сомнением и разочарованием. Скорее — тихая, сухая досада, в которой было больше печали, чем злости.
Кровь текла по её предплечью, и Вера поняла: она чувствует это. Чувствует пульс, тепло, острую боль. А значит — она жива.
Сзади распахнулась дверь, и невидимые руки втянули Веру внутрь — не резким рывком, а быстро, но мягко, как вода затягивает ногу на глубине.
Вера оказалась на маленькой площадке у основания колокольни. Здесь пахло воском, каменной пылью и временем — не плесенью, не затхлостью, а именно временем, скопившимся в камнях и дереве. Под потолком дрожала слабая лампочка.
Николай стоял к Вере спиной, прижавшись руками к засову, будто держал не дверь, а саму тьму, заставляя её остаться за порогом. Его пальцы, крепкие и жилистые, белели от напряжения. Он не оборачивался.
— Простите, что не вышел сразу, — сказал священник.
Он говорил, как солдат после боя — медленно, с отдачей в груди, с дрожью, которую не слышишь, а угадываешь. Вера смотрела на его спину, вжимаясь в холодный камень стены, и не могла остановить бег мыслей.
Она вполне могла сойти с ума на фоне потери мужа. Да, могла, люди в трауре и не на такое способны. Её сознание могло поднять из памяти ведьму, бесов, водяного, русалку и домового. Могло нарисовать ей вернувшегося из мира мёртвых Диму.
Но был один факт, который невозможно было отбросить. Она говорила с Димой не только наедине, но и при свидетелях. Она видела, как с ним разговаривали Серёга и Пётр — они отвечали ему, слышали его голос. Он действительно был в этом селе… Вернее, не он, а та тварь, принявшая его облик вопреки тому, что смерть уже несколько месяцев назад навсегда забрала его.
И в ту же секунду Веру обдало ледяной волной — от шеи до кончиков пальцев, так, что дыхание стало коротким и тяжёлым, а сердце будто на миг споткнулось, осознавая: всё это было не бредом и не наваждением, а страшной, неотвратимой реальностью.
— Я сошла с ума? — спросила Вера. Она дрожала — не только от пережитого, но и от самого вопроса, потому что уже знала ответ на него. — Или Вы тоже это видите?
— Вижу, — выдохнул Николай.
— Так это правда? — проговорила она, чувствуя, как слова становятся тяжёлыми и вязнут в горле. — Это действительно нечистая сила, все они? Вы искали не клад, а способ их всех здесь задержать и уничтожить, так?