Нынче было удобно верить в себя, в неизбежный успех и звон монет. Хотя нет — теперь уже в шелест банкнот, в ровный счёт в приложении, в звук уведомления на телефоне, в синий чек и зелёную галочку. Модно было быть скептиком, разоблачителем, рациональным существом. Модно было искать объяснение, а не поливать дом святой водой. Модно было закатывать глаза, а не втыкать иголку в дверной косяк.
В век безверия и бесстрашия тяжелее всего живётся тем, кто питается верой и страхом. А потому они приходили сюда — да и не только сюда, конечно.
Туда, где верили в них ещё до того, как появилось понятие власти, религии, границ. До империй, до патриархов, до кодексов. Туда, где тихо и почти безлюдно — где остались лишь редкие старожилы, перебегающие взглядом от иконы к окну, и заезжие дачники, ещё не знающие, что по ночам лучше не открывать форточки, если кто-то зовёт.
И не осталось у них ни сил, ни желания изводить род человеческий. Они истребляли, мстили, мрачно торжествовали раньше, когда приходили в силу. Но теперь? Теперь куда важнее для них — уважение. Память. Простое признание их существования.
Не войдёте ведь вы в чужой дом в грязной обуви? Неловко как-то. Невежливо. Вот и раз пожаловали к ним — будьте добры верить. Будьте добры не смеяться над тем, во что верили ваши предки, бесследно исчезнувшие в неумолимом океане времени.
Потому что они — всё ещё здесь. В тишине, в скрипе, в затхлом воздухе, в зыбком движении штор, в полумраке, в памяти. Они питаются вашим страхом.
Бойтесь.
И тогда вас не тронут.
Да, Николай мог звонить в колокол и до того, как последовал совету книги, мог предупреждать людей об опасности — конечно. Но теперь он не нуждался в отдыхе, не болел, не старел и не отвлекался от своей службы сторожа, который никогда не сходит с холма.
А потом маленький мальчик — Аркаша — сын Марты, за пару месяцев сгорел от болезни. Убитая горем мать, наслушавшись советов ведьмы, выла, рвала на себе волосы, обращалась и к Богу, и к тому, к кому обращаться нельзя. Её мольбы были услышаны — Аркаша вернулся, как и Марина за десять лет до него: здоровый с виду, с ясными глазами и с улыбкой, в которой не осталось детского тепла.
И тогда к Николаю пришла Пелагея. Она жила по соседству с Мариной, зная, что тело той закопали на холме ещё много лет назад, и только отводила глаза, завешивала дом оберегами и иконами. Но когда история повторилась, у неё не осталось сил терпеть это дальше. Она больше не искала защиты и утешения — она была готова делать то, что и Николай: бороться.
С тех пор они собирали старые предания и обрывки знаний, выспрашивали у стариков забытые имена, отмечали, где и при каких обстоятельствах мёртвые возвращались, и пробовали — порой наугад — срывать обряды и ослаблять тех, кто держал село в страхе. Год за годом это была не война, а бесконечный дозор, в котором каждая крупица сведений и каждая мелкая победа держали их обоих на краю, где надежда жила вперемешку с усталостью.
Но «Народные поверья» Николай Пелагее не отдавал. Он помнил, чем обернулся для него её совет, и боялся, что Пелагея получит такой же ответ — жестокий, двусмысленный, опасный. Он берёг книгу, откладывал, убеждая себя, что время ещё не пришло, и что, возможно, им удастся справиться без неё. И лишь когда Пелагея постарела, ослабла и стала слишком хрупкой для долгой борьбы, он понял: либо сейчас, либо никогда. Это был их последний шанс сделать ход, который уже не сможет сделать никто другой.
Он не зря опасался. Книга сказала ей то, чего он больше всего не хотел — открыла правду о нём самом. Пелагея увидела в нём не союзника, а того, кого привыкла сторониться; в её глазах исчез страх, но вместе с ним ушло и желание бороться. Она отправилась в лес. И больше никогда не возвращалась.
Николай остался один — с колоколом, тишиной и пустыми улицами, в которых по-прежнему пряталась тьма. С того дня он больше не искал способа изгнать тех, кто облюбовал село, а лишь стоял на страже — охраняя тех, кто ещё оставался жив.
Вера поняла, да не всё. Уехала, освободившись от боли утраты мужа, вновь получила смысл жить — для себя, для кота, для грядущего. Её лицо в последний день было другим. Она держалась иначе, её плечи расправились, глаза — настороженные, внимательные — в самую тёмную ночь в году стали видеть не только боль, но и свет.