Я сидел на ступеньках крылечка КПП и смотрел, сощурившись на бледно-желтое, сентябрьское солнце. Вокруг здания поста шла нервная суета, от которой я старательно абстрагировался. Высаженные пассажиры иммигрантского автобуса, стоически сидели на своих пешках и баулах за ограждением площадки досмотра транспорта, с восточной терпеливостью дожидаясь, когда их транспорту, украшенному растрескивавшимся задним стеклом, разрешат двигаться дальше. Вполне вероятно, что сегодня их никуда не отпустят, да и завтра тоже — машина следствия и правосудия в России разгоняется очень медленно.
Водитель автобуса явно затаил на меня зло, когда его допрашивал следователь прокуратуры, он что-то зло кричал в мою сторону, но мне было все равно на его крики. Я его уже простил, а до его эмоций мне было все равно. Подумаешь, разбили прикладом здоровенное кормовое стекло и изъяли заднее трехместное кресло, в котором застряла моя пуля, пробив моей жертве голову насквозь и выйдя через шею. Он за один рейс столько денег поднимает, что покроит свои убытки. Мне, честно говоря, не до этого. Наш начальник службы участковых Николай Владимирович Макаров, дождавшись, когда съехавшее начальство не смотрело в мою сторону, сунул мне на подпись ориентировку о найденном в сгоревшей машине теле старшего лейтенанта Кобоева, и пропавшем пистолете, и теперь я пытался построить безупречную версию о том, как я здесь, вообще, оказался, и какого рожна я полез в этот автобус… Если что, то это цитата вопроса, который мне задал один из штабистов, в немалом числе, слетевшихся на громкое чрезвычайное происшествие. Двух подельников убитого уже увезли, я сказал, что они были в одной компании с моей жертвой, пистолет участкового изъяли, мой пистолет, естественно, тоже забрали.
Я скосился на, уныло лежащего рядом со мной, Демона и опять уставился на солнце. В голове не было ни одной мысли, которая бы логично объяснила, как я вляпался в эту ситуацию. Хорошо было Штирлицу — ехал по Берлину, поднес чемодан несчастной фрау и о-ля-ля, отпечатками пальчиков на чемодане русской радистки папаша Мюллер может подтереться, а мне то что говорить?
Октябрь 1994 года.
Зал администрации Городского Сельского района.
— Ну что товарищи… — начальник Городского Сельского РУВД доброжелательно улыбнулся залу, заполненному людьми в форме цвета маренго: — Могу вам доложить, что избирательную компанию мы прошли без существенных замечаний. Никто из сотрудников, привлеченных к охране общественного порядка на избирательных участках, не допустил нарушений дисциплины со своей стороны, так и провокаций или иных нарушений общественного порядка со стороны граждан. Не обошлось, к сожалению, товарищи, без горестных потерь. Наш товарищ, участковый инспектор, старший лейтенант милиции Кобоев героически погиб на боевом посту. Прошу почтить его память минутой молчания…
С грохотом откидывающихся сидений, начали подниматься коллеги погибшего, я тоже встал и скорбно склонил голову. Погибший не был мне ни другом, ни приятелем, скорее наоборот, но я такого конца ему не желал, да сделал все, что мог, дабы его убийцы не ушли от ответа. А сегодня, после совещания по итогам второго квартала, мне в очередной раз ехать в прокуратуру на допрос. На фоне этих событий победа Ирины на выборах прошла как-то буднично — к нам домой приехали руководство отделения Либеральной партии, потом была развеселая гулянка в ресторане, на которую я не поехал, только встретил пьяненькую депутатку после одиннадцати часов, когда публику попросили на выход, и не дал ей участвовать в продолжении «банкета», ибо для ночного клуба Ирина слишком плохо держалась на ногах. А через два дня в областной избирательной комиссии моей девушке должны были выдать удостоверение городского депутата, и на этом я мог считать свою миссию по заходу в политическую систему области законченной.