Мы с Демоном уже стали практически сельскими жителями, время, когда он вступал в свару с каждым цепным псом, что облаивал нас из-за забора во время «работы на территории» безвозвратно прошли, да и за несколько месяцев Демон «пометил» все заборы, за которыми рычали, выли и гавкали его конкуренты, поэтому сегодня пес не отвлекался на местных «кабыздохов», стремительно бежал вдоль улицы в противоположную часть поселка, пока внезапно не остановился и не начал царапать чью-то калитку.
Вернее, не чью-то, а Сереги Ермашева, малолетнего хулигана, у которого я бывал пару раз. Я вскочил на деревянную скамью, став выше глухого забора по грудь, и заколотил кулаком по калитке. Тут-же взвилась я яростном захлебывающемся лае мелкая собачонка Ермашевых, кинулась из своей будки и запрыгала по двору, опасаясь приблизиться к забору, из-за которого выглядывал я.
В одном из небольших окошек колыхнулась белая занавеска, но никто не спешил открывать участковому двери, дом старательно изображал, что он вымер.
— Демон, иди-ка сюда упрямого…- я подхватил пса под живот поднатужился, так, что затрещала скамья подо мной и перебросил собаку во двор семейства, на случай, если в это время пакостник Сережка вылезает через окно, выходящее в огород. Мохнатая мелось, увидев материализовавшегося в ее владениях Демона, нырнула в будку и затаилась там, а Демон, подняв ногу у чужой будки и выдав бодрую струю на обиталище конкурента, деловито убежал в огород, начинавшийся сразу за домом.
Дверь дома открылась, когда я, кряхтя, цепляясь за занозистые доски забора, полез в чужой двор.
— А я не разрешала на мою территорию никому входить! — крикнула Ермашева –мать, появившись на крыльце.
— Документы мне покажи, что это твоя территория, а потом выпендривайся. — я отряхнул форменный бушлат цвета маренго, вытянул из ноги занозу, которая умудрилась впиться под кожу. Проткнув шерстяную ткан ь галифе и двинулся к крыльцу, отодвинув в сторону невысокую плотную тетку в стеганом халате, драной фуфайке и вездесущих калошах на босу ногу.
— Пошел отсюда, мент, я на тебя жалобу напишу! — зачастила хозяйка, но как-то ненатурально, опасливо поглядывая в горницу: — Завтра к прокурору поеду.
— У тебя деньги то на автобус есть? Не смеши меня, поедет она. — я вошел в горницу и щелкнул электрическим выключателем, отчего комната осветилась мутным светом от голой лампочки, висящей под потолком, что была никак не мощнее сорока свечей.
— Мужики где? — я подошел к входу в темную спальню, из которой доносился густой мужской храп.
— Сережка пьяный спит, а муж на подработки уехал, в город.
— Серёжка давно домой вернулся?
— Так он дома был весь вечер, никуда не выходил. Я ему стакан самогонки налила, потом он спать лег. — тут же соврала мне женщина.
— И кто к нему заходил сегодня? — задал я вопрос, на который, был уверен, правдивый ответ я не получу, но за спрос денег не берут.
В раковине была навалена грязная посуда, но стакан и чайная чашка самогоном не пахли, значит самогон в этом доме сегодня не пили. А вот мужской ботинок из чертовой кожи, подошва которого была еще влажной, не успевшей высохнуть после того, как владелец вернулся домой, сбоку имел пару темных мазков, как пишут эксперты, «вещества бурого цвета, похожего на кровь».
— Пойдем, покажешь, где сынуля спит. — подхватил хозяйку под локоть (вот забыл, как ее зовут, хотя в доме этом бывал, составлял протокол на Сергея за появление в пьяном виде в общественном месте.
Хозяйку, сломив недолгое сопротивление, я втолкнул в спальню, откуда раздавался богатырский храп, после чего, прикрывшись телом тетки, шагнул через порог, нащупав на стене выключатель.
Серега Ермашев спал, раскинувшись на спине, оглушительно храпя на весь дом и не реагируя на вспыхнувшую под потолком лампочку, но меня эта картина не умилила. Я, с силой, сжал плечо хозяйки и зловеще зашептал ей в ухо:
— А теперь слушай сюда. Твой Серега замарался по самое не могу. И теперь или он пойдет на зону лет на десять, или ты мне скажешь, с кем он сегодня уходил, тогда возможны варианты.
Женщина попыталась вырваться, но я сгреб в жменю ткань фуфайки и не выпустил свою жертву.
— Ну так что, будешь рассказывать, тогда я Сереже помогу, чем смогу.
На опухшем лице матери, в уголках глаз набухли слезы. Тюрьма в этой части ойкумены была неразрывной частью существования местного социума, и ничего сверхъестественного я матери Сережи не сообщил, но, безусловно, сыночка было жалко…
— Да говорю вам, гражданин участковый, дома он сидел весь вечер, потом я ему картошечки пожарила…