— Зачем же откладывать? Я подожду, пишите.
Борис Михайлович помедлил с ответом, будто раздумывал над просьбой собеседника, а потом, решительно выдвинув ящик стола, достал оттуда аккуратно свернутый лист бумаги.
— Вот, пожалуйста, я знал, что характеристика пригодится.
«Доктор, оказывается, человек предусмотрительный», — с удивлением подумал Грушко. Пробежав глазами ровные, почти каллиграфически написанные строчки, недовольно проговорил:
— Не слишком ли резко, все-таки Донцов трудился, людей спасал…
Лапин приложил руку к груди:
— Если бы вы знали, сколько мне стоило трудов писать правду! Но от правды никуда не уйдешь!
— Правда — вещь хорошая, но все-таки нужно быть объективным, — возразил Грушко.
Лапин хотел было встать на дыбы, дескать, я отвечаю за то, что написано, однако вовремя смекнул: ссориться ему с секретарем парторганизации нет резона.
— Подумаю, Тихон Иванович, посоветуюсь с коллективом.
— Это дело другое, — согласился Грушко.
Борис Михайлович был полон ожидания еще одного события, которое окончательно закрепит его победу. Он знал, он верил, что поздно или рано, а придет приказ облздрава об увольнении Донцова из больницы…
Получая больничную корреспонденцию, Лапин тут же нетерпеливо разрывал конверты, надеясь увидеть долгожданный приказ Шубина. Это ожидание превратилось у Бориса Михайловича в неумолимо докучливую болезнь, он не знал покоя, не находил себе места. Порою в голове мелькала мысль: немедленно помчаться в область и подтолкнуть чересчур медлительное начальство.
И вот сегодня он получил облздравский пакет. Вздох облегчения вырвался из докторской груди — наконец-то!
Пригласив Донцова, он усадил его на мягкий диван, расспросил о самочувствии больного, который на днях был прооперирован, а потом как бы между прочим сказал:
— Тут одна бумажонка поступила, будь добр, познакомься.
В «бумажонке» было сказано:
«Врача участковой федоровской больницы Донцова В. С. освободить от занимаемой должности, как несправившегося с работой».
Василию сперва показалось, что Лапин пошутил, что сам он отпечатал где-то на машинке текст приказа, но в углу розовой бумажки стоял штамп облздрава, а внизу размашистая подпись самого Шубина.
— Что это? — в недоумении спросил Василий.
— Как видишь, приказ. Мне очень жаль, дружище, но что поделаешь, начальству сверху видней, видимо, похлопотал за тебя профессор… А мне теперь опять самому придется работать. Твое увольнение для меня…
Не дослушав Лапина, Василий толкнул плечом дверь и вышел из кабинета. Им сейчас овладело какое-то странное безразличие к тому, что произошло. Уволен? Ну и что же? Разве не найдется работа в другой больнице? И вдруг вспомнился профессор Казанский, который возлагал столько светлых надежд на молодого доктора. Вручая рекомендацию в партию, профессор говорил Василию: «Я всегда верил вам и сейчас верю». А что скажет добрейший Ефим Гаврилович, когда узнает, что его, хирурга Донцова, уволили «как несправившегося с работой»…
Вошла санитарка тетя Даша.
— Василий Сергеевич, уж очень просит вас Калинкина зайти в палату. Плачет она, бедная, и плачет.
Калинкина? А кто такая Калинкина? Ах, да — молодая женщина с воспалением молочной железы, с маститом. Она до того стеснительна, что в первый день никак не хотела показывать больную грудь молодому доктору.
— Да что ты, Аннушка, ведь это же доктор, — уговаривала ее тетя Даша. — А доктор, какой же он мужчина, он просто доктор. Ты уж не стыдись, моя милая.
— Пусть меня Мария Максимовна лечит, — краснея, упрямилась Калинкина, и только потом она разрешила доктору осмотреть себя, и каждый раз, когда он входил в палату, смущенно отводила глаза.
Сейчас Василий присел на табуретку рядом с кроватью больной.
— О чем, Аннушка, слезы горькие льете? — тихо спросил он, поглаживая ее руку.
Всхлипывая, Калинкина ответила:
— Мама приходила… молоко, говорит, у меня порченое. Маечку думает забрать и сделать искусственницей…
Маечка — двухнедельная дочурка — безмятежно спала в детской коляске.
— Напрасно беспокоитесь, Аннушка, — ласково успокоил ее доктор. — Молоко у вас хорошее, кормить Маечку можно. А грудь ваша скоро поправится.
А скоро ли? Калинкиной было назначено лечение — пенициллин с новокаином, мазевые повязки, но воспаление не затухало. Василий рассчитывал подождать еще два-три дня, а потом, в крайнем случае, пойти на разрез.