«Но теперь Калинкина чужая больная, завтра ты не придешь к ней в палату», — промелькнуло в голове доктора.
— Значит, молоко не порченое? — сквозь слезы переспросила молодая мать.
— Нет, нет. Кормите ребенка.
Калинкина повеселела. Она вытерла простыней слезы и улыбнулась.
— Операции не будет?
— Посмотрим, посмотрим. Наверное, не будет, — ответил Василий.
В коридоре амбулатории дежурная сестра Вера Богатырева с кем-то спорила. Василий вышел на шум и увидел старуху Прудникову с каким-то большим узлом в руках.
— Уморить хотите внучку! Жизни лишить! — наступала Прудникова.
— Без доктора не пущу, — не сдавалась медсестра.
— В чем дело? — вмешался Василий.
— А в том дело, что внучку хочу забрать, дитя хочу спасти. У Аннушки, у дочери моей, молоко порченое, а я внучку мою сама выкормлю!
— Какое порченое! Кормит она Маечку и будет кормить?! — горячо возразила Вера.
— Ты, девка, сперва своих нарожай, а потом указывай, я, слава богу, троих выходила да выкормила, — не унималась Прудникова.
— Послушайте, товарищ Прудникова, — с вежливой убежденностью пояснял Василий. — Ваша дочь в состоянии кормить ребенка грудью.
— Мама, если доктор говорит… — вмешался было до этого молчавший мужчина, отец Маечки.
Но Прудникова, бросив ему на руки узел, сердито перебила:
— Ты их только слушай, много они говорят, да мало делают. Я к Борису Михалычу пойду, а только не дам дитю погибнуть.
Прудникова решительно шагнула в кабинет главврача.
«Ну и пусть идет, мне какое дело», — равнодушно подумал Василий.
«Но ведь Лапин может разрешить отнять у матери дочурку».
«И пусть разрешает».
«Но разговоры о порченом молоке беспочвенны».
«Это меня теперь не касается».
«Ага, не касается! Хорош доктор! Обиду свою выше здоровья человека ставишь», — с беспощадной суровостью обвинял все тот же голос.
Василий подошел к мужчине.
— Товарищ Калинкин, вы отец ребенка, усмирите сердобольную бабушку, ее сердоболие может навредить дочурке. Жена ваша в состоянии кормить дочь, и вы никого не слушайте.
Василий любил утренние обходы. В палаты он обычно входил с улыбкой и шуткой, понимая, что это поднимает настроение у пациентов, а пациенты народ такой — они все видят, все примечают, они прислушиваются к интонациям голоса врача, следят за выражением его лица. Больной человек — мнителен, и порой хмурость врача он понимает по-своему, как недобрый знак. Василий знал это, но сегодняшнее событие до того ошеломило, что ему было не до шуток.
Войдя в палату, он сдержанно поздоровался и молча стал осматривать больного, лежавшего на первой койке.
— Как самочувствие, Кузьма Илларионович? — тихо спросил он.
— Да ведь что вам сказать, Василий Сергеевич, вроде маленько полегче стало, а скукота одолевает, — словоохотливо отвечал тот. — Ведь оно, как говорится: больной человек и золотой кровати не рад.
— Это верно, — чуть улыбнулся Василий, услышав незнакомую поговорку, и подошел к Ване Кудряшеву. Голубые глазенки мальчика были почему-то озабоченно грустными.
— Как наши дела, Ваня?
Мальчик промолчал.
— Я не узнаю тебя, Ваня, — удивился Василий, привыкший видеть его жизнерадостным и веселым.
— А правда, что у меня теперь всегда будут вот такие тяжелые белые сапожки, — с опаской спросил Ваня, поглаживая рукою гипс.
— Кто тебе сказал такую чепуху?
Больные в палате прыснули от смеха, Василий с удивлением посмотрел на одного, на другого, будто спрашивал: в чем дело?
— Пошутили мы, Василий Сергеевич, — вызвался Кузьма Илларионович. — Мальчик он умненький, хороший и необидчивый, а мы так от скукоты пошутили. Теперь, говорим, будешь ты, Ваня, всю жизнь ходить в этаких сапожках. Крепенькие, только грязи боятся, мыть часто придется. А он и поверил. Ты уж извини нас, друг Ванюша, за шутку.
Василий попросил у Веры Богатыревой историю болезни Вани. Он долго листал ее, что-то подсчитывая. Да, сегодня можно снимать гипс. Можно…
— Принесите ножницы. Снимем гипс, — распорядился он.
Вера вышла из палаты.
Василий волновался. Он даже забыл о приказе Шубина, сейчас было не до приказа, сейчас он увидит, убедится, прав ли был, помогло ли Ване его лечение. А вдруг нет? А вдруг стопы останутся такими же, как и были, — косолапыми? Значит, напрасно Ваня столько времени пролежал в больнице…
«Ничего, доктор, завтра ты уедешь из Федоровки и никогда больше не войдешь в эту палату, никогда не увидишь Ваню и краснеть тебе не перед кем. Позлословят здесь люди — был, дескать, такой доктор, пытался он исправить «богово творение», да ничего не вышло… А потом забудут, очень скоро забудут…