— Пашка, пидорас, им натрещал, — продолжил Кирилл. — А мне же нельзя быть пидором, я же депутатский сынок… Ладно, пойду пизды получать.
Егор ничего не сказал, Калякин и не рассчитывал на его поддержку, не винил за её отсутствие. Под пристальными взглядами родителей он пересёк по диагонали дорогу, стараясь держаться естественно, всем своим видом показать, что никаких преступлений за собой не признаёт. В ответ получал немой упрёк и скорбные складки меж бровей.
Приблизившись, Кирилл растянул губы в улыбке:
— Мам, пап, какими судьбами?
— Ты ещё спрашиваешь, наглец? — одёрнул его отец. Вынул руки из карманов и приготовился, возможно, применить силу, дать оплеуху, но Кирилл отодвинулся, больше не скрывая негатива.
— Я никуда отсюда не уеду.
— Уедешь, и немедленно.
— Мне двадцать лет, вы не имеете права мне указывать, как жить, — Кирилл произнёс это безапелляционным тоном, голос не дрогнул: он увидел, что Егор не ушёл во двор, крутится вокруг мотоцикла, волнуется, и это придало сил бороться.
— Ах вот как ты заговорил? — отец угрожающе надвинулся на него, но в диалог неожиданно вклинилась мать, она изображала болезную. Запричитала хорошо поставленным голосом, артистка, блять!
— Кирилл, откуда у тебя эти наклонности? В нашей семье только приличные люди! Приличные! У твоего отца депутатский значок, ты добиваешься, чтобы он его лишился?
— Конституция не запрещает мне быть геем!
— Я тебе запрещаю! — взревел отец, пытаясь схватить сына за руку. Кирилл увёл руку от захвата, но с места не сошёл.
— Ты хочешь нас в могилу свести, Кирилл? — заломила руки мать, неловко переступая каблуками по прикатанному щебню. — Меня чуть удар не хватил, когда я узнала, а отца успокоительными еле отпоили, «скорую» пришлось вызывать. И ты говоришь, что это не дурная шутка!
Кирилл сжал губы.
— А машина? — опять влез отец, кинулся вокруг стоявшего на трёх спущенных колёсах «Пассата». Он уже рвал и метал. — Ты видел, во что твою машину превратили? Что это на стекле, ты объяснишь?
Кирилл побледнел, вспомнив, что не стёр дурацкую надпись: «Валить пидоров», ни гондоны с дворников не снял. А теперь родаки, конечно, всё это увидели. Да и по хую, не маленькие.
— В молчанку будешь играть? — заорала мать, забыв про «удар». — На что ты Кипр променял, бестолочь? — она обвела руками улицу. — На эту дыру?
— Какой ему теперь Кипр, Лен? Под замок посажу!
— Нормальные люди бегут отсюда! Этот твой… приятель… — мать подобрала нейтральное слово и указала кивком сыну за плечо, Кирилл обернулся и увидел, что Егор всё ещё возле дома. — Что ты в нём нашёл? У него мать паралитик, брат на шее! Ему нужны твои деньги, и батрак ему нужен, чтобы на него вкалывал! Он тебя соблазнил! Не удалось денег за коноплю получить, так он любовью тебе мозги задурил!
Кирилл вдруг почувствовал, что больше не выдержит, что до чёртиков заебался.
— Какие хоть деньги за коноплю?! — заорал он в ответ. — Хватит! Что ты несёшь?!
— Как ты с матерью разговариваешь?! — вступился отец.
— Как она со мной, так и я с ней! Я люблю Егора, поняли?! И никуда от него не уеду! Не увезёте! А увезёте, я на вас в суд подам! Это моя ориентация, моя жизнь, что хочу, то и делаю! Не хотите меня понять и принять таким, не надо! А ты, папочка, лучше бы как депутат газ и воду сюда провёл, всё бы от тебя пользы больше было. В этой дыре твой электорат живёт, не забыл? И Егор, и его мама — твой электорат! Вот и докажи, что ты не просто так свой значок носишь, сделай их жизнь легче! А пока ты не шевелишься, я буду им помогать! И не смейте трогать Егора, у него, в отличие от всех нас, настоящие проблемы, а не выдуманные!
Он повернулся, чтобы уйти.
— Кирилл! — громовым раскатом прогремел голос отца. Кирилл обернулся. На папаше с мамашей лица не было. Он так хотел, несмотря ни на что, быть понятым и прощённым, любимым своими родителями, но…
— Кирилл, если ты уйдёшь… — бескровными губами проговорил отец. Нет, ничего они не поняли и не поймут.
— Кирилл, ты не такой, — попыталась убедить его мать, помада на губах размазалась, запачкала напудренный подбородок, — ты не можешь быть гомосексуалистом.
— Откуда ты знаешь, мам? Ты меня вообще хоть каплю знаешь? Ты хоть когда-нибудь интересовалась мной?
— Да. И ты не создан для этой жизни. Тебе быстро надоест, и тогда… — она тоже угрожала дальнейшими мерами.
— Надоест? А может, я впервые нашёл себя? Не в дебильных загулах вот с такими Пашками, которые меня на изготовление травки уламывают, а в работе…
— Ты за свою жизнь пальцем о палец не ударил, — заметил отец.
— Я хочу приносить пользу, и я люблю Егора, — закончил Кирилл. — Слушайте, мам, пап, езжайте, не забивайте себе голову мною. Если когда-нибудь перестанете злиться, я буду рад с вами общаться. Нет — ну нет так нет. Можете лишить денег — я снял с карточки. Пока хватит, а потом на работу устроюсь, на заочку переведусь. Проживу.