Кирилл вздохнул, вынул из кармана запаянную в прозрачный полиэтилен пачку сигарет, положил на стол.
— Вот, я не курю со вчерашнего утра, даже не тянет. Так же и с клубами, девками. Друзья эти… ты сам видел, что это за друзья, — Калякин указал на разбортированные колёса, поморщился. — Не хочу возвращаться в город. Вообще к людям не хочу. Ненавижу их. Я в Островок приехал… сколько, месяц назад? Думал: что за тухлое место? И первый абориген, которого я увидел, был ты. Я тебя за бабу принял, за хозяйку коттеджа. Из-за волос. А потом мы встретились глазами, и я практически мгновенно поплыл от тебя. Прикинь, я ведь ещё не знал, что ты голубой. Выходит, пидористические мыслишки появились у меня не потому, что гей ты. Выходит, они появились сами по себе. Я херню горожу, да?
— Нет, — Егор покачал головой.
— Твои глаза… — Кирилл тяжело вздохнул, вертя в руках пачку. — Я с ума от них схожу. Я смотрю в них — и всё, меня нет, — он снова вздохнул, посмотрел на закат в верхушках деревьев. — Вот ты говоришь — деревня. А я с ней сроднился, представляешь? Ну, мне как бы самому это удивительно… Но вот я сравниваю себя с наркоманом… ну или просто с каким-то отравленным организмом: я жил-жил в городе, впитывал всю его токсичную дрянь, дышал дерьмовым воздухом… У меня ведь и выбора особого не было: я там родился, только такой порядок вещей и знал, вот и сам стал дерьмом. А здесь, на твоём, кстати, примере, из меня вся грязь ушла, я снова стал белым и пушистым, каким родился. Да-да, Егор, я много думал… Странно звучит в отношении меня, да?
— Нет.
— Я держал путёвку на Кипр в руках и думал. Передо мной тоже был трудный выбор, не только перед тобой. Я… трус. Да, я трус, теперь я могу в этом признаться. И у меня на кону стояло… в общем, тоже многое стояло. Красивая жизнь или голубая любовь. Король или изгой. А что было потом, ты уже знаешь: я порвал эту блядскую путёвку и приехал сюда. Вчера я подтвердил свой выбор перед друзьями… хотя они не друзья, ушлёпки… а сегодня перед родителями. Ты вот говоришь, что я уйду, а куда мне идти? Меня теперь нигде не примут.
Кирилл усмехнулся и весело, и горько. Егор собрался что-то сказать, но Кирилл жестом его остановил:
— Подожди, дай я уже договорю. Раз уж начал сопли разводить, надо до конца высказаться, пока вдохновение накрыло. Ага?
Егор кивнул, но через секунду снялся с места и пошёл к вулканизатору. Кириллу так, без прямого контакта глаз, изливать душу было даже легче, а он хотел её излить. Солнце ещё не село, сумерки стали серыми. На скотном дворе визжали голодные поросята, изредка мычала Зорька.
Кирилл продолжил, повернувшись к проверяющему прочность латки Егору.
— Моя мать сегодня тоже втирала, что, мол, мне надоест, что я к работе не приспособлен, что я неженка такой, на хрен мне деревенщина с инвалидкой. А я, знаешь, что? Я её на хер послал. Тебе дико, да? А мне нет: они меня всю жизнь на хер посылали. Это я тоже ей сказал. Сказал, что твоя семья мне ближе, что твоя мама мне ближе, что я наконец-то получил то, о чём всю жизнь мечтал — тепло и заботу. Егор, я правда так думаю. Я не только тебя люблю, но и маму твою, и Андрея за брата считаю.
Егор вернулся за стол, принеся сложенные вместе три заклеенные камеры. Не пытался отвечать и никак не проявлял отношения к услышанному, наводил порядок в «дипломате».
— Егор, — продолжил Кирилл, — я попросился к тебе не только чтобы любовь с тобой крутить, от дел тебя отвлекать. Нет, я хочу быть членом вашей… нашей семьи, хочу разделить с тобой твои обязанности. Меня не пугают сложности, если ты рядом. Да, я ничего не умею, но я могу научиться. Даже медведи учатся на велосипедах ездить, и я смогу… ну, например, корову научиться доить, дрова колоть. Я же мужик. В универ я не поеду: или на «заочку» переведусь, или вообще брошу — я там всё равно на грани отчисления, в деканате даже обрадуются. А здесь работать пойду. Есть же здесь какая-нибудь работа в колхозе или в городе? Это тебе из дома надолго отлучаться нельзя, а я могу работать, я здоровый как конь, на мне пахать можно.
Егор закрыл «дипломат», разгладил тощие камеры, по его лицу опять было ничего не разобрать — чёртов мастер непроницаемых лиц! Кирилл уже сто раз пожалел, что затеял этот разговор, сидел бы спокойно, ему и так дали понять, что не выгонят, а теперь как на американских горках — то вверх, то вниз, то всё зашибись, то снова летит к ебеням. От длинного монолога горло пересохло.