— Уроды, — с силой сжимая руль, прошипел Кирилл, пока Егор переводил дух. До города оставалось немного, на горизонте виднелись крыши промышленных строений.
— Вызвали скорую. Маму госпитализировали. С Андреем, слава богу, ничего не случилось. К нам приехала бабушка. Она не принимала никаких отговорок и, когда маму выписали, увезла всех в Островок. Мамка, правда, уже не возражала ради нашей безопасности. Её уволили с работы, хотя она была в декретном отпуске. Он больше не появлялся в нашей жизни. Через какое-то время мы узнали, что он сделал документы, с помощью взяток и связей, конечно, по которым я признан не его сыном. После этого он женился и взял фамилию жены и, соответственно, её отца, заместителя губернатора, получил чистенький паспорт. Теперь, как видишь, он сам председатель правительства.
— И он о вас больше не вспоминал? А алименты?
— Алименты на чужих детей?
— Ну да… я не подумал.
— Мама бы всё равно не подала на алименты или в суд. Ни на него, ни на тех трёх типов, которых не нашли. Да и не искали, я думаю. Кто гарантировал, что однажды наш дом в деревне случайно не загорится посреди ночи, а дверь при этом не окажется заблокированной?
— Блять! — Кирилл негодовал, даже перед глазами плыло. — Но нельзя же так оставлять! Он там жирует, в правительстве своём, а вы в деревне…
Они въехали в город, дорожное полотно стало хуже. Окраина утопала в пыли и репейнике.
Егор снова повернул голову, голос его был твёрд.
— Кирилл, я тебе это рассказал, чтобы ты мне никогда не напоминал про этого человека. Мы друг другу никто. Мама его простила, а я не прощу никогда. Врачи предполагают, что парализация наступила вследствие той травмы. Не заговаривай о нём больше, ладно?
— Ладно, — пристыженно отозвался Калякин и всецело переключился на лавирование между дорожными ямами. И всё же его взволновала эта история. И отношение к ней Егора — как его, должно быть, жжёт каждое упоминание себя по фамилии и отчеству. Но… что за люди ходят по земле? Что за уроды, ради власти и денег готовые продать жену и детей?!
По указаниям Егора они доехали до многоэтажек, где ждали бабули с пустыми банками в холщовых сумках и жёваных пакетах. Покупательницы быстро расхватали свои заказы, косясь на нового друга молочника, и разошлись восвояси.
Егор, нагнувшись, расставил банки на полу салона, перестелил их тряпками и выпрямился, положил локти на крышу «Пассата». Кирилл стоял с другой стороны машины, до сих пор шокированный так, что не замечал пекла на улице и текшего со лба пота. Единственное, хотелось пить.
— Кир, давай сначала в центр занятости, а потом на рынок, — озвучил дальнейшую программу Егор.
— Да, давай, — кивнул Калякин. Он не возражал против центра занятости. Сейчас в нём пульсом билась потребность помогать Рахмановым, оберегать их. Кирилл сел в машину, проследил, как рядом садится Егор, пристёгивается ремнём безопасности. Кирилл так любил его! Не представлял, как жил без него раньше. Наклонился, намекая на поцелуй, и получил его — короткий, мягкий.
Егор опять выполнял функции штурмана: «Налево», «Направо». В принципе, в этом городишке все социально-значимые учреждения размещались на одной главной улице, по старинке носившей имя вождя мирового пролетариата. Только одни были в начале, другие в середине, третьи в конце и перемежались жилыми домами.
Районный центр занятости населения располагался в здании постройки позапрошлого века. На фасаде висела табличка, что строение является памятником архитектуры, хотя ничего замысловатого и красивого в его облике не имелось, и оконные рамы вдобавок были заменены на пластиковые. Кирилл скептически осмотрел здание и пошёл за Егором ко входу.
Внутри царили прохлада и полумрак, создаваемый одним занавешенным жалюзи окном. Ремонт тут явно делали недавно, но линолеум в двух местах порвался, а на стене у лестницы отслоились обои. В крошечный холл первого этажа выходили всего три двери без табличек. В кадке стояла разлапистая монстера. На информационных стендах информация давалась мелким шрифтом. Людей не наблюдалось.