Если во сне можно устать, то это был случай Кирилла. Монотонный бубнёж внутреннего голоса не давал мозгу отдохнуть, разгрузиться. От посылаемых подсознанием сигналов сознание находилось в состоянии крайней тревожности. Мысли были правдивыми: геем быть опасно, он не гей, он не хочет похоронить себя в глуши, когда-нибудь он точно пожалеет.
Вдруг Кирилл понял, как эти страхи можно прекратить. Мучительным усилием он открыл глаза, концентрируясь на внешних образах — четырехугольник солнечного света на задвинутой ночной шторе, на ней рисунок из цветов и листьев, несколько крохотных дырок от ветхости, застарелое пятно от зелёнки… Ощущение тепла от одеяла и сквозняка от щелей в окне. Правая рука, лежавшая под телом, начала покалывать да так яростно, что вскоре захотелось выть от боли, сжимая и разжимая кулак.
Внутренний голос заглох. Но сразу возникло другое волнение — Егор: где он, не уехал ли в город с молоком? Обидно было бы проспать и не взглянуть на него хоть мельком. Блять, где телефон, сколько времени?
Рука опустилась вниз к брошенным на пол джинсам. Пошарила наугад. Наткнулась на ткань, стала искать карман…
Вдалеке заревел мотор. Громкий мотоциклетный рёв, пропущенный через проржавевшие глушители.
Кирилл подскочил, как ошпаренный, остатки сна как рукой сняло. Рванул шторы — ночную и тюлевую одновременно, прислонился щекой и бровью к немытому стеклу, увидел часть улицы с дорогой, деревьями и забором. Услышал нарастающее «ижевское» дрынчанье. Через секунду показался и Егор в шлеме, уверенно ведущий допотопный агрегат. Ехал он медленно, коляска была набита грузом и закрыта брезентом. Кирилл прижался к стеклу другой стороной лица и увидел, как Егор остановился возле бабы Липы. Старая карга поджидала его на обочине у своего дома, опиралась на клюку. Потом свободной рукой полезла в карман безобразной телогрейки и вытащила комок носового платка. Вытерла нос и сморщенный беззубый рот.
Кирилла перекосило от отвращения, но он не отодвинулся с наблюдательного пункта, хотя коленям стоять на жёсткой кровати было больновато.
После платка баба Липа вытащила из кармана кошелёк…
Калякин снова подскочил с места, теперь на пол, подхватил джинсы, нетерпеливо прыгая, стал в них влазить. Застёгивал уже на бегу из дома. Ему физически требовалось увидеть Егора ближе, сказать ему «привет», показать Егору, что не соврал, не уехал и не уедет. Без носков всунул ноги в холодные кроссовки и кубарем вылетел с веранды, затем из калитки, чуть не упёрся коленями в бампер машины. Ну да, Егор видел же машину, понял, что преследователь до сих пор в деревне. Ну да ладно, всё равно хочется заговорить с ним.
Баба Липа и Егор повернули головы на шум. Лица Егора почти не было видно из-под шлема с козырьком и защитой челюсти. Мотоцикл работал на холостых оборотах. Характерно пахло выхлопными газами.
— Привет, Егор! — крикнул Калякин. — Здрасте, баб Лип!
Рахманов снова повернулся к старухе, а потом, газанув, покатил в сторону большака. После него рассеивались клубы едкого дыма. Кирилл так и смотрел ему вслед, пока мотоцикл не скрылся за кустами и поворотом. Ничтожно мало этих нескольких минут, чтобы душа успокоилась. Дрянная душа только разволновалась. Жестокая штука эта любовь.
— Эй! Внучек! — привлекла внимание бабка, её деревенский выговор коверкал «в» на «у» совсем как «е» в имени молодого соседа на «я». — Ты опять к нам приехал?
— Приехал, — буркнул Кирилл, не сводя глаз с дороги.
— Чего? — не поняла бабка.
— Вот глушня, — огрызнулся Калякин под нос, но не счёл за труд, подошёл к ней. — Приехал, говорю.
— А тебя выпустили из тюрьмы-то?
— Выпустили, а то не видно.
— А Нюркиного внука тоже выпустили?
Вот любопытна карга! Привыкла совать нос не в свои дела! Кирилл вдохнул, выдохнул: ему не с руки было ссориться с жителями деревни.
— Выпустили. Мы ничего не нарушили, баб Лип, это Лариска ваша неправильно поняла.
— Неужто? — глаза Олимпиады жадно загорелись, она покачала головой. — У-уу, а Лариска-то грамотная… Сейчас вот в Москву уехала на неделю учиться да погулять… Она говорила, наркотики, коноплю собираете. Она грамотная девка… умная, в мать…