Незнакомец последовал его совету, сказал, устраиваясь на стуле:
— Признаться, я так и не понял, что здесь происходит.
— Как что? Бардак! Их дежурить поставили, а они водку пьянствуют. Правильно вы шуганули этих айболитов. А как тут терпеть? Ну, поехали.
Дима пропустил полстакана одним глотком, а незнакомец лишь пригубил свою порцию, не справился с губами, и водка потекла у него по шее. Пирожков сразу потерял к нему уважение.
— Что у тебя глотка дырявая? — возмутился он пропадающему добру.
Незнакомец виновато улыбнулся и поставил стакан.
— Ты в какой палате лежишь? — спросил Дима очень строго.
— Я в могиле лежал.
Диму это откровение не смутило.
— Для жмурика ты, однако, неплохо выглядишь.
Незнакомец опять поправил галстук, и тут Пирожков заметил под его узлом пробочку.
— Вон ты с чем…. Ну и топорная, скажу, работа, — Дима погрозил в пространство кулаком. — Я бы этих коновалов.
За его спиной послышался лёгкий шорох, а затем визгливый глас Ксенофонтовны, дежурной санитарки родильного отделения:
— Это ж надо: стекло разбили, врачей лупят…. А навоняли-то….
— Это что, — сказал Дима. — Садись за стол, тут вот покойник водкой угощает.
— Будет врать-то. Вот я вас шваброй.
— Это интересно, стоит посмотреть: шваброй мёртвого человека не каждый отважится.
Увлёкшись бранью, санитарка не обращала внимания на второго собутыльника. А он сидел, сгорбившись, втянув голову в плечи, пряча лицо от взоров. Вдруг выпрямился, глянул неподвижными зрачками ввалившихся глаз:
— Мария Ксенофонтовна, вы меня не узнаёте?
Санитарка, ахнув, хлопнула себя по мощной груди в разрезе халата.
— Беда-то какая! — пролепетала она, пятясь к двери. — Действительно мертвяк, да ещё говорящий. И так на Репина похож Семёна Ильича.
— А это я и есть, — печально сказал покойник.
— Да ну вас с вашими шутками, — сказала Ксенофонтовна. — Я вот завтра главврачу всё расскажу.
Она скрылась в коридоре, не закрыв дверь, и оттуда донёсся её голос:
— Георгий Иванович, ну, как не стыдно….
— Никак хозяева вернулись, — засуетился Дима. Он вытряхнул содержимое пепельницы на листок бумаги, смял его и сунул в корзину для мусора. Потом растянул штору по гардине, прикрывая разбитое стекло. От ветра, гулявшего за окном, лёгкая ткань вздулась пузырём.
— Ого, да их тут коллективчик, — раздался голос из коридора. — Жорик, поднимай мужиков в палатах, сейчас мы их уделаем.
— Послушайте, — незнакомец шагнул к двери. — Я тоже врач и хотел бы с вами поговорить. Я — Репин Семён Ильич, работал здесь главврачом, может, помните такового? Да погодите вы….
В ответ раздался топот удирающих ног. Мертвец остановился в дверях, повернулся к Диме, развёл руками и виновато улыбнулся. Оскал получился похожим на отвратительную гримасу.
— Эй! — крикнул откуда-то издалека сбежавший Георгий. — Убирайся отсюда, не то я тебя, гада, собственными руками задушу.
— Ты смотри, какая сука пакостная, — вторил ему дружок из другого конца коридора.
— Я врач, — откликнулся мертвец. — Семён Ильич Репин.
У Георгия на это было своё мнение:
— Ты, засранец, клинический идиот.
Подал голос и его дружок:
— Что делать будем, Жора, дела-то хреноватые? Откуда эта нечисть завелась? Ты звонил в милицию?
— Звонил, да разве ж их дождёшься…. Эй, валите отсюда, пока целы.
— Я — ваш бывший главный врач, — устало сказал Семён Ильич.
— Ты, приятель — козёл, и мне сказки не рассказывай. Я сам твою…. тьфу!.. его, то есть, могилу видел. Верно, Жорик?
— Нас не проведёшь, — подтвердил Георгий. — Финита ля комедия, жмурик. Сейчас мы тебя отпрепарируем.
Дима Пирожков звучно потёр щетинистый подбородок и произнёс многозначительно:
— Да-а, положеньице.
Внезапно он хлопнул себя ладонью по лбу и расхохотался:
— Какой же я осёл! Как сразу не догадался? Отдай ты им этот пузырь.
Он перелил в пустую бутылку воду из графина и выставил её в коридор:
— Эй, пискарезы, забирайте своё пойло и отстаньте от человека!
Затащив Репина в ординаторскую, он захлопнул дверь и стал баррикадировать.
— Всё, как всегда: сильный пожирает слабого. Но ты не бойся, Ильич, я тебя не выдам.
— Ишь, клизматёры, — пыхтел он, двигая тяжёлую мебель. — Казённый спирт выжрали, водку из передачи свистнули. Нет у людей ни стыда, ни совести. Докатилась, Ильич, Росиия-матушка до последней черты. Но ведь есть мы с тобой. Ты же научишь меня, как мёртвым жить? Мы им ещё покажем. Даёшь революцию!