Пролог. Десять лет назад
Ее глаза на звезды не похожи...
У. Шекспир. Сонеты.
В столичном пансионе "Луч Благоденствующей" царили строгие порядки. Монахини зорко следили, чтобы их подопечные знали, что такое и пряник, и кнут, и свято оберегали их честь. Но молодых девушек разве что удержит? Основное место для планирования нарушений приходилось, по иронии судьбы, в церкви на утреннем молебне.
В то утро я, Модести Пруденс Сент-Клер, не собиралась принимать участие в ежедневных планах учениц по нарушению всех правил. Не потому, что не хотела, просто меня никто не приглашал. Я была (или считалась, я сама не разбиралась) изгоем, поскольку была незаконнорожденной. В общем-то в пансионе многие таковыми являлись на самом деле, но лишь единицы были признаны таковыми на бумаге. И я свои шестнадцать лет провела с позорным званием рожденной вне брака. Вот только фамилию мне все равно дали, так что я позорила не только себя, но и еще древнюю фамилию, восходящую к Первым королям.
Неоднократно монахини прохаживались на счет и моей греховной внешности: светлые волосы, поскольку были в моде, считались невестами Благоденствующего бесстыдно красивыми, черные глаза признавались таящими грех и соблазн. Возможно, поэтому сегодня я была одета из рук вон плохо. Длинная светлая коса была убрана под платок, а вместо ученического платья я ходила в чем-то из домотканного полотна. Грубые сабо на ногах раздражали стуком, да и удобством не могли похвастаться. Зато мои наставницы получали удовольствие от моего вида, качали головами в знак одобрения моего вынужденного аскетизма. Другие девочки иногда тыкали в меня пальцами и хихикали. Я старалась держать осанку и не обращать внимания (а что еще оставалось?). Хотя на душе скребли кошки. Мне тоже хотелось смеяться с кем-нибудь, может даже посплетничать и пострелять глазами, пусть даже и греховно черными, в сидящих на противоположной стороне юношей из города. Что угодно, кроме постоянного давления со стороны всех, кто меня окружал. В голове же звучал строгий материнский голос: "Не позволяй, Модести, увидеть твою горечь. Держи спину и держи удар, так ты заставишь своих врагов преклониться". Никто не стремился преклонить колено перед моими страданиями, отчего становилось только горше.
В церковь под предводительством матушки Элисавифы мы вошли шумной гурьбой, но раздалось злое шиканье невесты Господа, мы приумолкли. Я привычно заняла пустующую последнюю скамью и опустила голову. Молиться мне и в голову не приходило, все мои молитвы были уже произнесены и неоднократно ночью. Я повторяла заданное домашнее задание по географии, которая шла первым уроком после молебна. Возможно, поэтому мне и не удалось заметить, как рядом опустился парнишка лет восемнадцати. Зато когда заметила, я не сразу смогла отвести глаза. Золотисто-рыжие волосы сияли, точеные черты лица изумляли, а задорный взгляд серебристо-серых глаз был устремлен прямо на меня. Стоило мне это понять, как я залилась краской и отвела глаза. Через пару секунд в руку ткнулся кусочек бумаги.
"Привет. Не бойся, твоя надзирательница бьется в молельном экстазе".
Прочитав столь уничижительную для матушки Элисавифы характеристику, я подавила смешок и нагнулась еще больше, постаравшись слиться со спинкой стоявшей передо мной скамьи. Девчонки, сидевшие впереди, вполне могли прервать божественный экстаз и направить очи матушки на нарушительницу правил, то бишь меня.
Незнакомец подтолкнул ко мне карандаш.
"Я и не боюсь. Девочки могут сказать, что мы говорили".
"Пошли их к Забытому".
В ад, можно сказать. Мои брови высоко поднялись, когда я осознала эту рекомендацию. Да, дома меня такому не учили, а в пансионе уж и подавно. Я краем глаза взглянула на парня, тот сидел с серьезным видом, словно и впрямь слушал проповедь и вторил молитвам. Если бы не озорные смешинки в глазах и подрагивающие губы, возможно, я бы даже купилась. В моих руках снова оказался листочек.
"Меня зовут Виллем".
"Модести".
- Модести! Модести Пруденс Сент-Клер! Пересядь немедленно! - возопила, заметив моего соседа, матушка. И чарующее знакомство закончилось. Я нехотя покинула свою скамью и села на следующий ряд, рядом с одноклассницами. Одна из них повернулась и бросила на меня взгляд, в котором - о, Боги! - уважение.
Тем же вечером я была посвящена осмелевшими или просто снизошедшими до меня ученицами во все лазейки, имевшиеся в учебном расписании и на территории, позволяющим пансионаткам бегать на свидания без ограничений. В моей душе неожиданно взбунтовалось все то, что до сих пор сдерживалось ограничениями матери и местных монахинь. Я же позор! И так уже по самые уши, по словам наставниц, в грехе и пороке. Ну что еще может произойти?