Он слегка склонил голову.
— Потому что ты не видишь себя так, как видят другие.
Другие? Или ты? Хотелось спросить, но это было слишком смело. Он ведь знал меня всего несколько часов, если не считать того момента, когда вытащил голубя из моих волос.
— Это очень мило с твоей стороны, — сказала я. — Но все не так глубоко. Я просто хорошо умею продавать книги. Хорошо разбираюсь в таблицах. Хорошо составляю расписания. Хорошо достаю людей, пока не добиваюсь нужного интервью…
— А что ты делаешь для удовольствия?
Я рассмеялась.
— Ты сочтешь меня самой скучной женщиной в мире.
— Ни за что! Я никогда не встречал литературного агента. Или кого-то по имени Клементина, — продолжил он и, облокотившись на стол, оперся подбородком на ладонь, с лукавой улыбкой глядя на меня. — Так что у нас уже хороший старт.
Я поколебалась, крутя шоколад в пальцах.
— Я… люблю сидеть перед картинами Ван Гога в Метрополитен-музее.
Он действительно удивился.
— Просто сидеть?
— Да. Просто сидеть и смотреть. В этом есть что-то умиротворяющее — тихий зал галереи, люди, заходящие и выходящие, как прилив и отлив. Я делаю это каждый год на свой день рождения. 2 августа прихожу в музей, сажусь на скамейку и просто… — я пожала плечами. — Не знаю. Говорила же, что это глупо.
— Каждый год, — пробормотал он с восхищением. — С какого времени?
— С колледжа. Я много изучала Ван Гога и других постимпрессионистов, но он всегда выделялся для меня. Это… был, — я быстро исправилась, стараясь не поморщиться, — любимый художник моей тети. В Метрополитен-музее есть его «Подсолнухи», один из автопортретов и еще несколько работ.
Я задумалась.
— Я уже десять лет так делаю. Что ж, если во мне что-то и есть, так это любовь к последовательности и порядку.
Он цокнул языком.
— Ты из тех, кто строго следует рецепту на коробке с брауни, да?
— Они там не просто так, — ответила я. — Выпечка — это точная наука.
Он закатил глаза.
— Ты никогда не выходишь за рамки, Лимон?
Нет, подумала я. Хотя когда-то выходила. Просто больше нет.
— Я предупреждала, — сказала я, допивая остатки вина и собирая тарелки, чтобы отнести их в раковину, — я скучная.
— Ты все повторяешь это слово. Думаю, оно не значит то, что ты думаешь, — сказал он с преувеличенно драматичным акцентом, пародируя Иниго Монтою, и теперь уже я закатила глаза.
От вина внутри разлилось тепло, и впервые за всю неделю я почувствовала себя расслабленно.
— Ладно, тогда придумай другое слово, — бросила я, ставя тарелки в раковину. — Которое значит «унылая, неинтересная, занудная»…
— Ты это слышишь? — внезапно перебил он.
Я замерла, прислушалась. Через вентиляцию с верхнего этажа доносилась тихая мелодия. Мисс Норрис играла на скрипке. Я не слышала ее… много лет. Звуки были мягче, чем я помнила. Он склонил голову, ловя музыку. Мне хватило нескольких тактов, чтобы узнать мелодию, и у меня сжалось сердце.
— О, я знаю эту песню! — оживился он, щелкнув пальцами. — «Путь сердца» или «Материя сердца»… нет, подожди, «Сердце имело значение», так? Моя мама обожает этот старый мюзикл.
Он тихо напел несколько нот под скрипку, и, признаться, не так уж фальшиво.
— Кто это играет?
— Это мисс Норрис, — сказала я, указывая на потолок. Из всех мелодий она выбрала именно эту?.. — Она много лет играла в оркестровых ямах на Бродвее, прежде чем ушла на пенсию.
— Прекрасно, — пробормотал он. — Когда мама ставила эту песню, она ставила меня себе на носки и кружила по кухне. Она не особо любила мюзиклы, но этот нравился.
Я представила маленького Айвана, танцующего по кухне на маминых ногах.
— Моя тетя играла в этом мюзикле, — сказала я, глядя в потолок.
— Правда? Значит, она знаменитость?
— Нет, это был ее единственный Бродвейский спектакль. Все говорили, что она слишком гордая, чтобы быть дублершей Бетт Мидлер или Бернадетт Питерс. Такая талантливая, столько лет в тени… а потом вдруг просто бросила сцену.
Я добавила чуть тише, чуть мягче:
— Они не понимали ее.
Потому что моя тетя была разной. Жизнелюбивой и отважной, но при этом хаотичной и уязвимой.
Что-то, что я начала осознавать только в самом конце.
Мягкие, теплые ноты скрипки проникали сквозь потолок — любовная песня.
Я видела размытые видео на YouTube, где моя тетя играла в этом мюзикле. Она была блистательной, заразительной — в сверкающих нарядах, с роскошными украшениями, выкладываясь в каждой строчке без остатка. Это был единственный раз, когда я видела ее по-настоящему, невероятно счастливой.