Я не люблю слёзы. Они символ боли. Это не радуга и солнечные лучи. Это грозовые тучи и гром.
— Эм, пожалуйста. Я не могу… Я не могу… смотреть на это.
Вы когда-нибудь задумывались, что происходит, когда вы начинаете повторно испытывать чувства к человеку, к которому, как вам казалось, вы точно никогда больше ничего не будете испытывать? Представьте, этот человек плачет перед вами, а вы терпеть не можете слёзы. Ваш мозг от этой картины отключается. Как думаете, что произойдёт?
Возможно, появится желание утешить. Захочется остановить эти слёзы. Сейчас я страстно желаю сделать что-нибудь, чтобы девушка, стоящая передо мной, перестала плакать. Но что именно я могу сделать?
Я не раздумывал, когда притянул лицо Эмори к своему, накрывая её губы своими. Я крепко целую её, молясь, чтобы она перестала плакать. У неё солоноватый от слёз вкус, но всё равно её губы — самое сладкое, что я когда-либо пробовал. Они такие мягкие, словно созданы для меня. Эта женщина — моя жена, и я не планирую когда-либо разводиться с ней, независимо от того, во что она верит прямо сейчас. Неужели это действительно так самодовольно?
Только когда Эмори обнимает меня за шею, углубляя поцелуй, я понимаю, что она начинает таять и теперь с ней точно всё в порядке. Больше нет слёз, рыданий. Она перестала плакать и дрожать в моих руках. Я благодарю её за это, потому что иначе мне пришлось бы отпустить несколько глупых отцовских шуток, которые, похоже, веселят только моего четырехлетнего ребенка. И меня. Признаюсь, они довольно хороши.
Мы разрываем поцелуй, и я прижимаюсь лбом к лбу Эмори, держа глаза закрытыми ещё секунду.
— Ты действительно не любишь слезы, да? — Эмори крепче обхватывает меня руками, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи.
— На самом деле не люблю, — подтверждаю я, чувствуя себя намного легче.
Я слышу, как на заднем плане громко ахает Брук, прежде чем по комнате разносится глухой удар. Моя дочь только что нашла кое-что поинтереснее подушки. И когда я оборачиваюсь, она направляется к столу Милли, готовая ко всему прикоснуться. Мне пришлось вмешаться.
— Брук, не трогай это, — я хочу, чтобы она осмотрелась.
В этой комнате Брук может находиться рядом со своей матерью или с вещами, которые ей принадлежали, но прикасаться к ним… Я не знаю, готов ли к этому. Я имею в виду, что сам едва могу понять, не лгала ли мне Милли.
Боже, это так глупо.
— Извини, папочка, — Брук садится пыльный стул, явно не заботясь о том, что испачкает свою одежду, но зачем ей это? Это я должен потом стирать, а не она. — Но можно мне потрогать это? — она указывает на ещё одну совместную с Милли фотографию — одну из последних. Это полароидный снимок, который Милли приколола к своей стене, для того чтобы позлить своих родителей.
Рядом с фотографией висит объявление о продаже квартиры. Это объявление было предназначено мне. Когда мне было восемнадцать и я собирался поступать в колледж, я искал что-нибудь за пределами кампуса, расположенное достаточно близко к ней. Мы бы переехали туда вместе, неофициально, поскольку в том году ей только исполнилось бы семнадцать, и она все ещё училась в старшей школе.
Почему все здесь является воспоминанием о ней?
Разве я не могу смотреть на эти вещи и ничего не чувствовать? Это значительно облегчило бы мою жизнь.
Я снимаю полароид со стены и протягиваю дочери. Она лучезарно улыбается мне, и на мгновение странный ком в моем горле исчезает.
— Опять мамочка? — спрашивает она, не отрывая взгляда от фотографии в своих ручках.
— Да, детка.
— Я могу забрать?
— Да, ты можешь оставить это себе.
Брук мгновенно прижимает полароид к своей груди. Она всё ещё улыбается мне, по крайней мере, до тех пор, пока эта улыбка внезапно не исчезает.
— Я скучаю по маме, — говорит она так, словно вообще что-то помнит о ней. Это совершенно невозможно, но всё равно… мило.
— Я тоже.
— Но теперь у нас есть Мэмори! — Брук вскакивает со стула и подбегает к Эмори. Она обнимает ноги Эм, хихикая. — Теперь у нас есть ты, Мэмори. Я никогда не позволю тебе уйти.
Я стараюсь не прислушиваться к разговору девочек, набираясь смелости, чтобы посмотреть вещи Милли. У неё здесь никогда не было много места, несмотря на то, что её комната была больше, чем старая спальня Эмори. У неё довольно много места в ящике, но я сомневаюсь, что скрипка туда поместится, поэтому сначала проверяю её шкаф.
Когда я заглядываю в шкаф, я нахожу пять моих толстовок, которые искал годами. Я мог бы взять их с собой домой, но я этого не делаю. Это кажется неправильным. Но приятно сознавать, что я их не потерял.