Бульончик?
Бульончик — это хорошо… но без соли и без приправ… нет, с хорошим Райдо поспешил. Мерзость, но эту мерзость он послушно глотает, потому как силы нужны. Нет, смех кому сказать, чтобы он, Райдо из рода Мягкого олова, был слабее новорожденного щенка…
А глаза он откроет.
Завтра.
Или уже сегодня? Время летит. А под одеялом жарко… слишком жарко… скинуть бы его… и пальцы шевелятся. Или ему только показалось? Шевелятся… точно шевелятся… а если пальцы, то и глаза… свинцовые… оловянные веки, точно, тяжеленные, как щит родовой.
Свет пробивается.
И Райдо жмурится. Стискивает зубы.
Открывает глаза.
А зря… свет яркий… у самого окна положили, хрысь их задери! Солнце слепит. И Райдо жмурится, кажется, слезы текут. Ну вот, не хватало разревется…
— Живой, — говорят ему.
Живой, соглашается Райдо. Он это слово потом произнесет, когда наново научится говорить.
— Ты… — говоривший склоняется к лицу, но все одно не разглядеть, так, белое размытое пятно.
Говорящее.
— Ты… если бы ты знал… как я тебя ненавижу! — острые кулачки тычутся в грудь.
Ненавидит?
Нет, Райдо не чует ненависти.
— Я… я испугалась! Я же просила! А ты…
Плачет?
Наверное. Вряд ли это мокрое, что падает на лицо, дождь… откуда в комнате дождю взяться?
Ийлэ.
Имя-вода.
Женщина-вода.
Гроза и молния в ее ладонях. Молнии горячие, и Райдо обещает, что больше не будет их трогать. Он хотел бы сказать ей, а еще прикоснуться к влажной ее щеке, стирая эти слезы, но пока слишком слаб.
Пока.
Семь дней.
Ийлэ не знала, что время может быть таким вязким.
Минуты тянулись за минутами, и она встревоженно вздрагивала, когда часы внизу подавали голос, отмерив очередной час.
— Он выживет, — Нат уже не спрашивал, повторял это, точно заклятье, и если бы слова имели силу, Ийлэ согласилась бы. — Ведь до сих пор живой, а значит… надо подождать.
Ждали все.
Хмурый Гарм, который, кажется, растерялся, не зная, что ему делать. Нира, испуганная больше обычного. Нат.
Сама Ийлэ.
Она очнулась уже в доме, в постели, куда ее положили, заботливо укрыв одеялом. У постели сидела Нира.
— Сколько? — Ийлэ облизала пересохшие губы.
Она была пуста.
Почти.
Нет, сила оставалась, но на донышке, и этой силы не хватит, чтобы помочь Райдо… а если так, то договор не исполнить… здесь не исполнить, разве что в Предвечном лесу, но Предвечные леса не любят псов еще сильнее, чем молнии.
— Утро уже, — сказала Нира, отводя взгляд. — Совсем утро…
— Райдо?
— Он дышит.
Дышит? Это ведь хорошо, если дышит… это замечательно… значит, он не умер. А если не умер, то будет жить, потому что сильный и справится. У него ведь живое железо… и вообще псы куда выносливей людей…
Ийлэ выбралась из кровати.
Кружилась голова.
Болела неимоверно, и эта боль мешала сосредоточиться на важном.
— Тебе плохо? — Нира помогла устоять на ногах. — Полежи… тебе надо полежать… я принесу поесть, а потом мы…
— Райдо.
— Ему не стало хуже за ночь, — здраво рассудила Нира. — И значит, час-другой он еще потерпит. С ним Нат и… Гарм тоже… и они говорят, что Райдо держится, что ран открытых нет и… и он сильный.
Сильный.
Ийлэ тоже… нет, она хочет быть слабой, и чтобы о ней заботились, но это — потом. Ей надо убедиться. В чем?
В том, что жив.
Дышит.
И сердце бьется.
Ийлэ оделась.
И коснулась макушки Нани, подумав, что она тоже имеет право… но нет, позже, когда Ийлэ сумеет ее донести. А сейчас самой бы добраться.
В комнате Райдо было жарко.
Камин пылал. И свечи.
И близость этого, живого огня успокаивала.
— Он совсем не шевелится, — Нат не повернулся даже, он сидел у постели, напряженно вглядываясь в лицо Райдо.
— Я запретила ему выходить.
— Знаю. Я… тебя не виню. Никто тебя не винит, — Нат потер ладонями глаза.
А он ведь, как и Нира, не спал всю ночь.
И не ляжет, пока не убедится, что Райдо будет жить. Или пока не свалится от усталости.
— Иди. Я посижу, — Ийлэ коснулась руки. — Отдохни… а потом меня сменишь. Или Гарм пусть сменит… ты поспи немного, ладно? И Нира пусть ляжет. Малышку только сюда принесите…
— Я не хочу спать.
— Хочешь. И я захочу к вечеру… это может затянуться надолго. И тогда мы все упадем от усталости. Это будет нехорошо.