— Постой, — Нира шагнула навстречу.
И за руку взяла, несмотря на то, что рука эта уже почти изменилась.
— Это из-за меня, да? Из-за того, что я сказала… я ведь не хотела…
Она гладила руку, и капли тянулись за ней.
— Прости… а у тебя волосы стали острыми… и ты ведь не станешь сумасшедшим, когда превратишься? В городе говорят, что вы, когда становитесь… ну… другими, то разум теряете… а папа утверждает, что не теряете, что если бы теряли, вы бы не выжили… изменяется форма, но не содержание. Так?
Нат кивнул.
Он попытался высвободить руку, однако Нира не позволила.
— Я никогда не видела вас… иными… ну, не людьми… а вообще вы очень на людей похожи… только больше… ты вот выше всех моих знакомых, а Райдо… ему лучше, и я рада, что лучше… и еще больше буду рада, когда окажется, что папа мой ошибся. Он ведь не все знает про альвов… многое… они с найо Гиаром были приятелями… и он рассказывал, а папа записывал… он вообще большую работу делал… ты знал, что альвы вымирали?
Нат покачал головой.
Он слушал.
Нира несла какую-то ерунду, она сама знала, что ерунду, а он слушал, так внимательно… ее никто и никогда не слушал настолько внимательно.
— А у тебя волосы серебристые сделались…
— Иглы.
— Можно потрогать? Только ты наклонись, а то я не дотягиваюсь.
И Нат послушно наклонил голову, позволяя прикоснуться к серебристым четырехгранным иглам, длинным и тонким, острым даже с виду.
— Ух ты… а зачем тебе иглы?
— Защита, — он сглотнул.
И кажется, успокаиваться начал.
— На голове. По хребту. Если драка, то помешают в шею вцепиться…
— А тут? Чешуя, да?
— Да.
Он чувствовал ее прикосновения сквозь толстую черепицу старой чешуи, и уж тем более, сквозь молодую, мягкую… а обещали, что со временем и чешуя станет нормальной.
Нат сам потрогал лицо.
И на руки посмотрел.
Сколько еще ждать? Райдо говорит, что у Ната терпения мало, что ему хочется всего и сразу. Райдо прав. Мало и хочется. Всего и сразу. И разве плохо это?
— А здесь мягкая… это потому что ты болел?
— Да.
— Ты… ты простил меня?
Нира склонила голову на бок. И в глазах ее нет ни отвращения, ни брезгливости.
И наверное, это почти чудо.
— А ты меня? — Нат провел ладонями по щекам. Живое железо успокоилось, отступило, возвращая исконное обличье.
— Тебя за что?
— Я тебя… испугал?
— Нисколько. Это Мирра у нас трусиха! Она всего боится… и в прошлом году, когда мы на деревне были, я ей в постель жаб подкинула… нет, я понимаю, что это глупо и вообще по-детски, но если бы ты знал, как она меня… достала! Ныла и ныла… и еще говорила, что я рыжая уродина. А я не уродина. Пусть и не такая красавица, как она, но не уродина же.
— Нет, — Нат потрогал волосы.
Иглы растворились.
И он, кажется, вернул себе контроль.
— Жаб, значит?
— Ага… толстых и с бородавками… если бы ты слышал, как она визжала!
Скрипнула дверь, и на пороге появилась Дайна с подносом.
— Чай, — возвестила она. — Если уж вы до обеда не снизошли…
Она скривилась, точно сама необходимость подавать чай еще и в библиотеку донельзя оскорбляла ее. Эта женщина определенно раздражала Ната самим своим существованием.
Он в последнее время стал невероятно раздражительным.
Но поднос с чаем принял.
Нира, наверное, проголодалась. А к чаю были плюшки с изюмом, и крохотные сэндвичи, и еще мед, и варенье… варенье Нат с детства любил.
А чай сам разлил, едва дождавшись, когда Дайна выйдет.
— Вот, — Нат протянул невесомую чашечку Нире. — Горячий.
Нира чашечку приняла и вдруг сделалась серьезной.
— Я ведь не договорила. Они хотят, чтобы Мирра вышла замуж за Райдо… и быстро… папа… ты только не нервничай, ладно? Папа думает, что весной Райдо умрет. Но к этому времени он должен жениться на Мирре… и написать завещание, чтобы дом достался ему… и поэтому Мирру сюда отпускают… в городе уверены, что ей сделали предложение… и пусть в газетах о помолвке не объявляли, но это вопрос времени и вообще у вас другие обычаи.
Она вновь ходила по комнате, уже с чаем в руках, от полки к полке, не останавливаясь, глядя под ноги, точно опасаясь, что на ковре останутся следы.
Останутся.
И на ковре, и на дереве, которого она коснулась невзначай. На диванчике.
На Натовой одежде.
Он понюхал собственную руку, приятно пахнущую Нирой.
И чай пригубил. Горький сегодня. Но варенье эту горечь компенсирует.