Сначала крамовка вытрясла из души мерзкой второй оилки свою жадность, она вспыхнула фиолетовым, отчего желание сиюминутно вернуть себе все краски только усилилось, затем она вырвала из сердца третьей рыжевласой бестии свой гнев, после чего, вооруженную свежим гневом и контрастом, её было не под силу остановить уже никому. Она крушила и уничтожала все без разбора. Жалкая попытка кинуться к ней и успокоить со стороны беременной оилки, хранительницы страха Атлы, закончилась тем, что девушка вернула себе свой страх в том числе.
— Постой! — молила её оилка, стоя на коленях и обвивая ноги Атлы руками. — Если ты заберешь у меня свой страх сейчас, моя дочь родится без страха! — рыдала она. — Потерпи недолго, и я верну тебе твой страх!
Но Атла больше не верила никому и больше всех не верила именно этой женщине. Схватив её за рыжие кудри, посмотрев ей в глаза, приставив смертельный луч к её округлому животу, она вернула себе весь свой страх сполна.
— Твоему ребенку страх не потребуется. Только бесстрашие сможет вас спасти, а на меня больше не рассчитывайте! — произнесла она и оттолкнула оилку.
Когда среди перепуганных, прячущихся по углам женщин Атла нашла ту, что хранила ее любовь, она трясущимися руками вцепилась ей в горло и стала вдавливать тело воровки в металл, направляя смертельный луч в глаза. Любовь вернулась к ней под страхом смерти, вся до последней капли. Атла остыла, осмотрелась, раскаялась и, дав волю слезам, побрела к выходу с целью раз и навсегда улететь от проклятого богом и ею народа призрачных оилов. Атла, не оглядывалась, прыгнула в челнок, за ней вслед вскарабкался пес. Она выбросила все оставшиеся мешки с алмазной крошкой в сторону оилов — последний дар бедствующему народу, захлопнула шлюз и со скоростью света понеслась в космическую пустоту.
В эту ночь Атла вернула себе всё. Гордость, жадность, гнев, страх, любовь, снова были с ней. Она осознала, насколько важны для нее эти чувства, но какой ценой? Она вспомнила, что такое гнев — резкий прилив горячей крови к мозгу и страшной силы взрыв, раздающийся в груди, заставляющий понять, насколько много силы и энергии скоплено внутри. Она вспомнила, что такое жадность — сверлящее, острое чувство, возвращающее разум и душу к реальности. Со сладостью и упоением она вновь почувствовала страх — давно забытые, резкие, частые, будоражащие удары сердца в груди.
Ей наконец-то стало страшно, страшно за себя, за свое прошлое и будущее, за свой народ и за судьбу всех Семи миров, темную и грязную сторону которых приходилось лицезреть все эти годы. «Куда катится мир?» — прикрывая лицо руками, думала Атла.
И наконец, любовь. Когда ее любовь вернулась к ней, первое, что появилось перед глазами, была Крама: её народ, дом, лицо отца и Татиды. Сильная тоска по ним, по родной красной планете, которую так глупо и безжалостно она предала, пронзила её сердце. Обвив руками теплую шкуру верного пса, который согревал ею обледеневшую душу, она стала рыдать.
— Вернись! — услышала она в своем разуме голос Татиды.
Атла вздрогнула и зарыдала еще сильней. Старая прорицательница не выходила с ней на связь шесть долгих лет, а теперь она вновь была в её голове и призывала вернуться. Как же хотелось ей упасть старухе на колени, уткнуться носом в седые ароматные волосы и уснуть так, как это бывало в детстве.
— Мы тебя ждем! — раздалось вновь.
Голос принадлежал отцу. Атла оторвала распухшее от слез лицо от мокрой шкуры единственного друга, поднялась и без малейшего сомнения направила свой потрепанный в скитаниях по мирам челнок на Краму, планету, которую она избегала все эти годы.
«Пришло время возвращаться домой», — подумала она и проложила курс.
На звездолетной площадке родного аэродрома её ждали Отец и Татида. Атла выходила робко, опустив глаза в пол. Верховный жрец кинулся к ней и крепко обнял, Татида подоспела за ним. В их лицах читалась растерянность, а в глазах стояли слезы. Казалось, вот-вот они раздавят свою исхудавшую, повзрослевшую, несчастную дочь.
Красивые, родные, сильные, окутанные ароматами, в сияющих одеяниях, весомых ветвистых диадемах и драгоценной обуви, они были похожи на богов.
Атла рыдала.