Я слушал и кивал. Для меня понятие «Каир» ровным счетом ничего не значило. Я никогда не видел этого города. Подобные рассказы были «в диковинку», но их уже можно было слушать спокойно, не оглядываясь на «товарища майора», благодаря эпохе перестройки.
Накурено в блоке было просто ужасно. Я встал и открыл окно. Свежий апрельский ночной воздух ворвался в блок вместе с неясными шумами улицы.
Пока он рассказывал о себе, я смотрел на его лицо. Не в глаза, а на лицо. Профессор был явно не в форме. То, что он успел мне рассказать о своей прежней жизни, вызывало уважение. Раньше это был боец. Он проучился в Великой Стране советов много лет, он стал прекрасным специалистом и уважаемым человеком у себя на родине (где очень ценился советский диплом), и был в рядах борцов с мировым империализмом… но все было испорчено. Он увлекся астрономией, космогонией, космологией… вскоре он понял, что капитализм и коммунизм — это несерьезно — есть проблемы поважнее. Пока некие две сверхдержавы Америка и Советский Союз лавировали на грани самоуничтожения цивилизации (лавировали да не вылавировали), планета неслась в мировом пространстве, совершенно одинокая и беззащитная перед космическими стихиями. И никому из населяющих ее миллиардов существ до этого не было никакого дела.
Так что проблемы, перед которыми профессор стоял сейчас, явно были на порядки сложнее проблем с мировым империализмом, и теперь он чем-то встревожен, если не сказать — сломлен. Это было плохо, но еще хуже было то, что я никак не мог понять, связной он или нет, а он сам пока ни словом об этом не обмолвился.
…профессор наслаждался застольем. Отличная закуска, русская водочка, графинчик томатного сока. Видимо, привык он к таким вещам. Конечно, невиданного заморского гостя можно было потчевать и по-другому. Заказать, к примеру, из бара «Семь пятниц на неделе» всякой экзотики. Но что-то в поведении профессора говорило: лишнее, не надо.
В очередной раз разлили. Профессорские усы улыбались.
— Давайте за дружбу! — сказал он, приподняв стопку. — Хотя, нет, третья стопка, м-м-м, за покойных…
— В разных местах по-разному, — сказал я.
Профессор пощелкал пальцами:
— Как это у вас называется, забыл! Вспомним?
— Помянем! — я опрокинул стопку в себя, профессор сделал то же самое. Запили томатным соком. Настенные часы булькнули:
— Час ночи, комендант!
Я быстро глянул на профессора. Он или не услышал или сделал вид, что не услышал.
…показалась Ирен!
Милая моя. Радость моя. Боль души моей. Сладость моя…
Она уходила, нет, она просто-таки убегала на лестницу. Ее глаза сверкали, и говорили только для меня: милый, у нас все хорошо, но сейчас я занята… занята…
Немая сцена… я просто остолбенел… как же так… а я?..куда же ты…
Приходи утром, шепнула она и скрылась за дверью на лестничную клетку.
Подхожу к пульту. Надо выпить. Зачем я шел? Погоди-ка… а, ну да. Я же выскочил «на пару минут» не только потому, что меня вдруг затошнило от сигаретного дыма, нет, хотел просто осмотреться, не унесли ли телефон с пульта, светит ли лампа… но сейчас не это главное. Звоню дежурной:
— Татьяночка Евменовна, это Розин. У вас нет приворотного зелья?
Она отвечает в том смысле, что «какого хрена я звоню так поздно, она уже прилегла», но есть заклятье, я не смогу его произнести, надо женским голосом.
А как звучит оно?
Как звучит? Ведьма откашливается и начинает: карту-наверхдак-кустумм… кара-так-макдак-гумкумм… чеби-ров-шалтам-балтам… ка-ка-драм-ластамуран-н-н… ыыыы… забыла, твою мать, извини! Вспомню, скажу!
При ее голосе, когда она произносила заклятье, у меня случилась эрекция. Пенис вдруг отвердел как камень и отказался съеживаться. Но потом я понял, что это не от заклятья случилось. Просто я представил Ирен без халата… без нижнего белья… ее прекрасную грудь… и рука какого-нибудь недоноска на ней… НЕЕЕЕТ!
Закурил сигарету. Там же ждет связной. Или все-таки не связной? Подождет.
В тот момент отчаяния я поклялся себе… что мы с Ирен будем вместе, несмотря ни на что… это казалось недостижимым счастьем. Невероятной мечтой. Несбыточной.