— Ты не понимаешь, он же… он же теперь такой беззащитный! — Берт готов был разрыдаться, и Герман решительно распахнул дверь.
Берт цеплялся за рубаху Рене, рыжий цеплялся за стул, чтобы не упасть под таким напором, Ситри без особого усилия держала Берта за воротник. А Стефания стояла у окна и смотрела на улицу.
— Всем привет, — поздоровался Герман, не сводя с девушки взгляда. Казалось, что она растворяется в ярком свете, хотя на самом деле на глазах просто снова выступили слезы.
— Гера, — за всех констатировал Рене. Берт пару раз растерянно моргнул, а потом выпустил рыжего, и Герман понял, что не успеет уклониться.
— Герма-а-ан! — юноша рванулся к нему, чудом не оставив в кулаке Ситри свой воротник. — Наконец-то, Герма-а-ан!
Поморщились все, но никто не стал затыкать захлебывающегося в эмоциях Берта. Он сгреб Германа в охапку и поднял над полом. Герман только сдавленно захрипел:
— Поставь. Поставь на место!..
— Герман, я так переживал! Так переживал! — Берт выполнил требование, но зато впился в него, как клещ и без предупреждения разразился плачем. — Это все из-за меня, я знаю! Учитель Гротт сказал, что ты обидишься, но поймешь. Ты ведь не обижаешься на меня? Скажи, что не обижаешься!
Герману и слова некуда было вставить. Обняв друга за плечи, он затравленно смотрел на друзей в ожидании поддержки. Только вот Рене сделал вид, что взгляда этого не заметил, а Ситри вообще покраснела и отвернулась. Стефания по-прежнему не реагировала на его появление.
— А где Дзюн?
Берт перестал рыдать и поднял покрасневшее заплаканное лицо:
— А?
Герман рассеянно потрепал его по волосам и повторил вопрос:
— Все здесь, а где Дзюн?
Стефания повернулась к ним, но ничего не сказала, и Герман почувствовал себя очень несчастным и неуверенным. Тот поцелуй в больнице ему померещился?
Внезапно Рене поднял руку, привлекая внимание:
— Дзюн не придет, она всегда сама по себе. Но раз уж остальные тут, то предлагаю сразу все прояснить.
Чего-то такого Герман подсознательно опасался. Но не мог не признавать, что время действительно пришло. Он бросил на Стефанию быстрый взгляд и вздрогнул, когда она сделала то же самое.
— Не пора ли нам уже поговорить начистоту? — Рене, серьезный как никогда, подошел к двери и плотно ее закрыл. Берт захлопал мокрыми ресницами, Ситри скрестила руки на груди, всем видом показывая, что готова его поддержать. Стефания, хоть и была не согласна с подругой, все же подошла к столу и опустила голову. Герман сжал кулаки — или сейчас, или никогда:
— Хорошо. С кого начнем?
— С нас, — Ситри выступила вперед и положила ладонь на стол.
— Ситри!
— Молчите, госпожа. Вы не можете скрывать это вечно, тем более от людей, которые желают помочь. Мы же сами пришли сюда, чтобы найти сторонников. Никто не пойдет за вами, если вы будете лгать.
— С этого места поподробнее, красавицы, — сказал Рене.
Герман вздохнул и коснулся необычно холодной и влажной ладони Стефании. Девушка вздрогнула и кивнула.
— Позвольте мне, — и, получив разрешение, Герман кратко рассказал, что ему известно. О том, что Стефания — объявленная умершей принцесса Виндштейна, Эмилия. А если быть точнее, Стефания — сестра той, кто должна была стать королевой, но умерла от руки Леннарда Огюстоса немного раньше. Лицо Берта вытягивалось по мере приближения рассказа к завершению.
— И как давно ты… знал это? — обиженно протянул он.
— С… некоторых пор, — туманно ответил Герман, и между ними словно натянулась невидимая нить.
— Простите, что прерываю, — снова встрял Рене и нагло сел на край стола, чтобы возвышаться над остальными. Ну, разве что кроме Ситри. — Но что там со сторонниками? Вы тут кастинг решили устроить под шумок? А почему никто не в курсе?
— А? Чего? — Берт, кажется, снова собрался плакать. — Я не понимаю.
— Ушами хлопать меньше нужно.
— Но я тоже не понимаю, — оборвал Герман рыжего. Ситри загадочно переглянулась с подругой или, вернее, все же с хозяйкой. — Стефания, может, объяснишь нам?
Он чувствовал себя обманутым. Вроде бы между ними не должно было остаться преград, Стефания была искренна с ним, когда рассказывала свою историю, и вот снова. Сплошные тайны.
Девушка гордо выпрямилась:
— Это допрос?
— А если и допрос? — Рене погрозил ей пальцем. — Мы уже столько знаем, что нехорошо оставлять нас в дураках. Я понятно выражаюсь?
— Что, пойдешь и сдашь меня? Если что, награды за мою голову не предлагают.
Герман ударил по столу:
— Прекратите оба! Рене, твои шутки неуместны. А если ты говорил серьезно, то предупреждаю, со мной тебе тоже придется иметь дело. Мы прояснили этот вопрос?