Каждый шаг отдавался в памяти. Вот здесь его хотели поколотить местные задиры, само собой у них не вышло. Слишком боялись. Если у развилки повернуть налево, можно выйти к двум сросшимся деревьям, в которые еще когда-то давно ударила молния. Альберт любил приходить туда и сидеть на нижней ветке, а Герман всегда устраивался на траве, привалившись к стволу. Кажется, Берт и надпись на коре выцарапал, что-то сентиментальное и милое, а что, уже не вспомнить. Они тогда еще совсем детьми были.
Герман перекинул сумку на другое плечо и ускорил шаг.
Деревня лежала в долине между холмами, и Герман, дойдя до верхушки одного из них, мог полюбоваться на свой дом, стоящий чуть особняком, почти на границе летней королевской резиденции.
С момента отбытия Германа в Визанию прошло чуть более двух месяцев, а ему показалось, будто он не был в родной деревне не меньше года. Матушка любила красоту, поэтому каждую весну Герман красил штакетник вокруг дома белой краской, разбивал аккуратные клумбы и ремонтировал скамейки в саду. Фасад их небольшого домика радовал глаз яркими цветами, за чистыми стеклами виднелись милые кружевные занавески, мелькали тени, и Герман очень четко почувствовал в доме постороннего.
Он вошел без стука, оттряхнул обувь в сенях и оказался в просторной кухне с печью и столом у окна. Стены были обклеены бумагой в мелкий цветочек, купленной Германом на базаре за большие деньги, полученные, к слову, от продажи очередной ненужной бертовской безделушки.
Мать, такая родная, в потертом цветастом платье и накрахмаленном белом переднике растерянно оглядела сына. А вот смутно знакомая девица с толстой длинно-русой косой через плечо, опустила взгляд и комкала юбку. Герман крутанул кольцо, проверяя девушку, но та и правда была смущена, причем так, что Герман сам едва не покраснел. После того, что произошло с Бертом, он не доверял ничему и никому.
— Герман, сынок, — мать совсем не сдерживала эмоций, бросилась обнимать сына. Раньше тот редко отсутствовал больше недели, и то, когда тренировки с учителем затягивались. Принюхался — пахло пирогами и свежевымытыми деревянными полами.
— Увольнительную взял, — коротко пояснил он и кивнул девушке. — Привет, Маришка.
Та взволнованно вспыхнула, то ли от гордости, то ли от радости.
— Вот, узнала, что ты на учебу уехал, пришла мне по хозяйству помочь, поддержать, — пояснила матушка. Герман нахмурился. Раньше их домик на отшибе обходили десятой дорогой. Что говорить о том, что помогать им тем более никто и никогда не стремился.
Девица от слов матери попробовала покраснеть еще сильнее, хотя уже просто некуда. Герману невольно вспомнилась Стефания, правда, сходства в них ни на грош, разве что волосы — добротная темная коса, что пальцами не обхватишь, а руки так и тянутся потрогать.
— Да ты проходи скорей, сейчас воду вскипячу.
Герман не перебивал, слушая рассказы матери, и старался сильно не удивляться случившимся в деревне переменам. Маришка больше отмалчивалась, лишь заботливо подливала чай да выбирала пироги посытнее, а вскоре вообще убежала, мол, время позднее, пора и честь знать.
— Не заходил ли Альберт, пока меня не было? — как бы невзначай поинтересовался он, складывая грязную посуду в рукомойник. Проверил, есть ли вода, и взялся за ведра.
— Не было твоего дружка, — недовольно отмахнулась мать, смахивая со стола в передник крошки, — и хорошо.
— И не слышно ничего? — осторожно уточнил Герман. Матушка недолюбливала Берта, и винить ее за это Герман не мог, так же как и не любить единственного друга.
— Не слышно. Поговаривают, что приболел он, из дома не выходит. Да и ты к нему не суйся, не ровня ты ему.
Герман кивнул и вышел за водой. Мать говорила совсем не то, что хотела, а то, что должна была. А еще в ее словах проскальзывала ревность.
Сделав давно забытые дела по дому, он засобирался к учителю. Тот жил за холмом на берегу речушки, плотно граничащей с лесом. Там же на опушке стояла его небольшая хижина, собранная из цельных бревен. От нее по склону вниз, к реке, шла дощатая дорожка, заканчивающаяся мостками. Герман лично помогал достраивать дорожку, а начинали ее, стало быть, еще прежние ученики.
Герман поднялся на невысокое крытое крыльцо, но постучать так и не успел.
— Да ты заходи, заходи, — послышался скрипучий голос, и Герман без удивления перешагнул порог. — Чаем угощать не буду, вижу, сыт ты уже.
Внутри было сумрачно и тесно, зато дальше, Герман отлично помнил, должна была быть просторная горница с широкой террасой с видом на реку.
Герман ухмыльнулся и тряхнул волосами, ощущая невероятную легкость.