– Мне почти девятнадцать. Может показаться, что я доверчива и наивна. Это не так, – сказала я прямо. – И даже если допустить, что нет никакой игры, то не слишком ты преуспел в роли моего жениха. Не очень убедителен. А точнее, вообще провал. Это даже не единица за прилежность, а минус сто. Ниже только айсберги Антарктиды. И то я сомневаюсь.
Снова виснет между нами тишина – тягучая, тёмная, но живая. У тишины – наше дыхание. Мы дышим почему-то в унисон. Я это улавливаю и пытаюсь задержать воздух в лёгких, чтобы сбить этот ритм один на двоих. Но не получается. Он что, подстраивается под меня?..
– Завтра начнём всё сначала, – разрывает он молчание. Я изумлённо моргаю. Он ненормальный?
– Нет, – мотаю головой и сжимаю себя руками ещё сильнее. – Ты просрал свой шанс, Нейман. Я больше не хочу. Отстань, слышишь?
– Мы. Начнём. Сначала, – цедит он медленно, и в его голосе прорывается то ли хрипота, то ли сдерживаемый рык. В комнате темно. Я уже не могу уловить выражение его лица.
Да, мы даже свет не включили. Не до того было. А может, Нейману это на руку. Я не в состоянии была думать об этом. Да и… к лучшему. Лучше его лицо мне не видеть. А то могу кинуться, чтобы ударить или ногтями вцепиться. Бродят во мне такие кровожадные мысли.
– Зачем? Всё повторится. И будет только ещё хуже.
– Не повторится. Я принимаю твои условия, Ника Зингер.
Я уставилась на него, онемела. Кажется, никаких условий я не ставила.
– У всех пар бывают трудности… с пониманием. Это нормально, – холодные спокойные слова ложились ровными слоями. Падали неспешными снежинками за пол между нами, скрывая под собой все неровности и острые углы. Так я это чувствовала.
Он… умел завораживать и подчинять себе. Умел говорить, будто играл на дудочке, что усмиряла кобр или крыс. Кто я для него?.. Кобра или крыса?.. И то, и это – неприятно, но я – нечто подобное, потому что поддавалась его успокаивающей магии.
– Завтра будет новый день. И завтра начнётся с того, что больше к тебе не приблизится ни один мужчина. Ты понимаешь, о чём я.
– А ты? – задохнулась я от возмущения.
– А я не приближусь ни к одной женщине, кроме тебя. Равные условия, Ника. Равноценные. Так будет правильно. Ты права.
– Я не хочу! Ты всё испортил! Ненавижу тебя! – прорвало меня быстрее, чем я успела сдержаться. Меня трясло. Я что-то ещё выкрикивала, но ума хватило не кинуться на Неймана с кулаками. Я и мысли не могла допустить, чтобы к нему прикоснуться. После того, как он стоял перед своей прекрасной Хельгой со спущенными штанами.
Он подождал, пока я выговорюсь. Пока из меня выльется весь фонтан обид и горечи.
– Ты захочешь, – сказал он твёрдо. – А я всё исправлю. Отправляйся спать, Ника.
И я ушла. Развернулась и умчалась. Потому что не было смысла с ним спорить и разговаривать. Не могу сказать, что он меня не услышал, но поступить по-своему не дал.
В сердцах я порвала платье. Порвала и пожалела. Оно стоило сумасшедшие деньги. Утешало лишь то, что я больше никогда бы его не надела. Не смогла бы.
Долго стояла под душем, смывая и этот вечер, и послевкусие, и разговоры. Не могла только смыть из памяти его лицо в момент страсти. Это… было то, что принадлежало мне, как ни странно. Он тогда был мой, хоть я его и ненавидела за то, что мне пришлось через это пройти.
Думала, не усну, но уснула очень быстро.
А утром меня ждали хризантемы и розы. Большой букет с открыткой и бархатным длинным футляром.
Глава 44
«С добрым утром» – слишком лаконично, чтобы прочитать хоть что-нибудь между строк. Да я и не хотела.
Розы пахли тонко, волнующе, а резкий запах хризантем – та самая горечь полыни, что болью отзывалась в сердце. Смесь удовольствия и боли. Обещание изысканности и отрезвляющее дыхание ушедшей осени, не дающей соскользнуть в марево грёз.
Цветы я выбрасывать не стала. Слишком красивые и свежие. Вынесла их вон из комнаты, чтобы не прижимать к себе, не вдыхать отравленный несбыточными надеждами воздух.
Футляр открывать не стала. Занесла и положила его на стол в кабинете Неймана.
Я осталась одна. Когда проснулась, Неймана и след простыл. Может, у него были дела, а может, он давал мне возможность прийти в себя. Но одиночество не тяготило, было желанным.
Я прислушивалась к себе. Злилась? Уже нет. Готова была простить? Тоже нет. Умом понимала: мы друг другу никто, но, как я ни давила в себе все чувства, внутри засело ощущение чего-то недоговоренного, тайного. То чего я никак не могла прочесть, потому что Нейман так и оставался для меня некоей туманностью, что полностью скрывала все его мысли, эмоции и поступки.