Я слишком долго была перекати-полем. Без привязанностей, увлечений, любви. Без милых сердцу мелочей, которые есть у каждой нормальной девушки.
Я старалась отсекать всё, что могло спровоцировать чувства. А сейчас… у меня словно прорвалось что-то внутри. Я желала этого. Жаждала. Мечтала о несбыточном. Немножко. Позволяла себе, потому что не хотела больше жить в пустоте. У меня ведь билось в груди сердце. А я сама не пустая оболочка, а из плоти и крови. И плоть тоже хотела быть обласканной.
Поэтому прикосновения Неймана согревали. Давали не внешнее – внутреннее тепло. А там, как в теплице, тянулись к свету и распускали бутоны цветы моих надежд. Глупых, наверное, отчаянных, но очень простых, обыденных.
Я будто проснулась и хотела наверстать. Не с юнцом, что мне, наверное, под стать. С мужчиной, что сидел рядом и, казалось, дышит мною.
Он враг?.. Я снова и снова задавалась этим вопросом. И не хотела на него отвечать. Не хотела произносить это слово, чтобы не убедить себя снова поддаться той фанатичной вере, которой я жила последние семь лет.
Хватит. Надо хотя бы взять передышку. А потом будет видно. В любом случае, я могу рухнуть и больше себя не собрать. Какая разница от чего? Я хотела хоть какого-то безумства, вспышки, накала. Уж если сгорю, то сгорю. По своему собственному выбору. Или снова трусливо спрячусь – я могу.
Мой выбор. Мои метания. Мой собственный мир, которым я могу худо-бедно управлять. И если у меня есть потребность впустить в себя кого-то, то нужно это сделать по собственной воле, пока кто-то другой, чужой и враждебный, не сделал это насильно.
Нейман поцеловал меня, как только Тильда отвернулась. В этом была какая-то острая запретная сладость – целоваться украдкой, пока «мама» не видит. Это был поцелуй в шею – в оранжерее мы сняли верхнюю одежду.
И эти руки его везде – как охранное кольцо. Ничего такого – просто бережные объятия, из которых сложно выпутаться. Да я и не хотела.
Я повернулась к нему. Смотрела в глаза. Губы пульсировали – так хотелось настоящего поцелуя. Не злого, не жаркого, а нежного и долгого.
Но нам пришлось пить кофе и есть бутерброды. Я вдруг поняла, что голодна, как волчица. Впивалась зубами в хлеб, разжёвывала мясо и ощущала блаженство.
– Вкусно, – промычала с набитым ртом. Плевать, что это некультурно. На природе можно, наверное. А у нас тут почти пикник.
– Очень, – поприветствовал кружкой с кофе Нейман Тильду.
– Наслаждайтесь, пока есть время, – сказала Тильда и погрустнела. Вздохнула тяжело. И я поняла: знает, что мы скоро уедем. И тогда я решилась на дерзость.
– Поехали с нами? – предложила, ничего у Неймана не спрашивая. Да, отчаянно, смело. Потому что я его уже об этом просила, а он отказал.
– Нет, – покачала она головой. – Мне и здесь хорошо. Кому-то за домом нужно присматривать. А вы вернётесь, как сможете.
Я посмотрела на Неймана. Умоляюще, наверное. Он не сердился и не хмурился. Кажется, в его глазах даже весёлые искры вспыхнули, а на губах притаилась какая-то хищная полуулыбка. Многообещающая. От неё – мурашки по коже и в животе – узел. Он молчал, но всем своим видом словно говорил: «Будешь должна», и от этого молчаливого диалога меня в жар кинуло.
– Соглашайся, – сказал он Моте, с трудом оторвав взгляд от моего лица. – Соглашайся, пока она вьёт из меня верёвки.
Тильда захохотала, закаркала громко. Так непривычно звучал её смех.
– Я бы хотела на это посмотреть, Стефан, но нет. Моё место здесь. Воздух, простор, дом. А в вашей клетке старые попугаи не поют и не живут. Да и жёрдочка слишком мала для такой древности, как я. Буду ждать вас. Возвращайтесь. И этот дом всегда встретит вас с радостью и теплотой.
Может, впервые за долгое время я чувствовала себя почти счастливой. Умиротворённой. Почти.
Сложно объяснить всю гамму чувств, что накрыла меня с головой и наконец-то оставила после себя штиль, спокойное море и разноцветные блики, что я ловила в себе и наслаждалась. Мне было хорошо.
Мы долго сидели в оранжерее. Мотя дремала в кресле-качалке, укутавшись в плед. Мы с Нейманом тихо облюбовали диван. Целовались. И я получила то, о чём мечтала: сладкие нежные поцелуи. Точно такие, как нарисовала у себя в голове.
Он словно читал меня. Угадывал мысли. Делал то, что я проецировала и на что почти не надеялась.
Ни одного неправильного жеста или взгляда. И глаза. Живые. У него и, наверное, у меня.
Другой Нейман, которого я хотела бы узнать. Если он позволит и больше не уйдёт в непробиваемый панцирь, которым отгородился от всех. Я робко мечтала, что я – исключение.