В коридоре скрипят половицы, повизгивают дверные петли.
– Наверное, это Хелена, – говорит Миллисент, вставая с кресла. – Ее апартаменты чуть дальше по коридору.
– А я думал, что Хардкаслы обосновались в сторожке.
– Нет, там только Питер, – отвечает она, презрительно вздергивая бровь. – А Хелена осталась здесь, в особняке. Их брак и прежде был непрочен, а теперь почти совсем развалился. Вот увидите, Сесил, все кончится громким скандалом.
Старуха выходит в коридор, окликает Хелену, внезапно умолкает и чуть слышно бормочет:
– Это еще что за…
Затем снова заглядывает ко мне.
– Вставайте, Сесил, – испуганно говорит она. – Тут происходит что-то странное.
Обеспокоенно поднимаюсь с кресла, ковыляю в коридор, где приоткрытая дверь в апартаменты Хелены со скрипом покачивается под сквозняком. Замок выдран с мясом, под ногами хрустят щепки.
– Кто-то взломал дверь, – шипит Миллисент у меня за спиной.
Я медленно толкаю дверь тростью, и мы заглядываем в апартаменты.
Комната пуста. Судя по всему, здесь давно никого не было. Шторы все еще задернуты, спальню освещает лишь тусклое сияние керосиновых ламп в коридоре. Кровать под балдахином не разобрана, на туалетном столике теснятся всевозможные кремы, пудра и прочие притирания.
Миллисент, удостоверившись, что ей ничего не грозит, протискивается в комнату, окинув меня неприязненным взглядом, в котором, однако же, сквозит неохотное извинение, и направляется мимо кровати к окну, чтобы с трудом откинуть тяжелые шторы и разогнать сумрак.
Потревожен только секретер каштанового дерева. Крышка его откинута, ящики выдвинуты. На столешнице среди бутылочек чернил, конвертов и ленточек стоит большая лакированная шкатулка с двумя углублениями в форме револьверов. Самих револьверов нет, хотя я подозреваю, что один из них прихватила Эвелина, отправившись на кладбище. Она еще тогда сказала, что взяла его у матери.
– Что ж, ясно, ради чего сюда забрался злоумышленник, – говорит Миллисент, касаясь шкатулки. – Вот только непонятно, зачем он это сделал. На конюшне полно охотничьих ружей, их оттуда легче украсть. Никто бы и не заметил.
Отодвинув шкатулку, Миллисент берет со стола дневник в замшевом переплете и начинает его листать, то и дело останавливая палец на заметках о встречах и вечеринках, просматривая записи на полях и вложенные в книжку листки. Все это свидетельствовало бы всего лишь о праздной и скучной жизни, самой обычной, если бы не вырванная страница.
– Странно, что выдрана именно сегодняшняя страница… – Досада в голосе Миллисент сменяется недоумением. – С чего бы это Хелена ее уничтожила?
– По-вашему, это ее рук дело? – спрашиваю я.
– А кому еще это нужно? – говорит Миллисент. – Попомните мои слова, Хелена намерена сделать какую-то глупость и не хочет, чтобы о ней узнали заранее. Прошу прощения, Сесил, но я пойду ее искать. А как найду, попробую отговорить. Ну, как обычно.
Она швыряет дневник на кровать и выходит из спальни в коридор. Я почти не замечаю ее ухода. Меня больше волнуют черные смазанные пятна на страницах – отпечатки пальцев. Здесь был мой камердинер. Очевидно, ему тоже понадобилось увидеться с Хеленой Хардкасл.
Мир за окнами съеживается, темнеет по краям, чернеет в середине. Из леса появляются охотники, бредут по газону, как птицы-переростки. Мне прискучило ждать возвращения Каннингема, и я ухожу из апартаментов в библиотеку, проверить записку в энциклопедии.
И сразу же сожалею о своем опрометчивом решении.
Прогулки по особняку лишили меня сил, неповоротливое тело становится еще тяжелее. Вдобавок в доме царит суета, служанки взбивают диванные подушки, расставляют букеты цветов, мельтешат косяками испуганных рыбешек. Я пристыжен их бойкостью, подавлен легкостью их движений.
Добираюсь до вестибюля, а там уже полным-полно охотников. Они стряхивают с одежды капли дождя, на полу собираются лужицы. Кажется, что ливень вымыл все признаки жизни из этих промокших, сизых от холода людей. Судя по всему, их день прошел ужасно.
Опустив глаза, боязливо прохожу мимо, надеясь, что среди гримасничающих бедолаг нет лакея. Если верить Люси Харпер, то у него расквашен нос, то есть в иных обличьях я способен ему противостоять, а к тому же теперь его легко отличить от других.