В кулаке он сжимает шахматную фигуру, которую мне дала Анна; как и мое имя, это лишний раз подтверждает, что он – одна из моих ипостасей. Однако встреча с ним не радует: он чем-то взбудоражен и напуган, словно за ним гонятся черти из преисподней.
Он хватает меня за плечи, озирается, воспаленные темные глаза бегают из стороны в сторону.
– Не выходите из кареты, – бормочет он, брызжа слюной. – Ни в коем случае не выходите из кареты.
Его страх заразителен.
– Что с вами? – дрожащим голосом спрашиваю я.
– Он… он не перестает…
– Не перестает что?
Голд мотает головой, хлопает себя по вискам, захлебывается слезами. Я не знаю, как его утешить.
– Не перестает что, Голд? – снова спрашиваю я.
– Резать. – Он задирает рукав сорочки, показывает глубокие ножевые порезы на руке – такие же, как у Белла в самое первое утро.
– Как ни упирайся, а ее предашь, расскажешь обо всем обо всем, даже если не хочешь, все равно скажешь, – торопливо бормочет он. – Их двое. Двое. Выглядят одинаково, но их двое.
Ясно, что он лишился рассудка. В нем не осталось ни капли здравомыслия. Протягиваю руку, приглашаю его пройти в спальню. Он отшатывается, пятится к дальней стене.
– Не выходите из кареты, – шипит он и уходит в сумрак.
Я выглядываю из спальни, но в особняке слишком темно. Пока я хожу за свечой, коридор пустеет.
День второй (продолжение)
Тело дворецкого, боль дворецкого, тяжесть снотворного. Похоже на возвращение домой.
Лежу в полудреме, вот-вот скачусь в сон.
Смеркается. По крохотной комнате расхаживает какой-то человек с ружьем в руках.
Это не Чумной Лекарь. Это не Голд.
Он слышит, как я шевельнулся, и оборачивается. Он в сумраке, я не вижу его лица.
Раскрываю рот, но не могу произнести ни звука.
Закрываю глаза и снова погружаюсь в забытье.
День шестой (продолжение)
– Отец.
Вздрагиваю, завидев у самого лица веснушчатую юношескую физиономию. Молодой человек рыжеволос и голубоглаз. Я опять старик, сижу в кресле, с пледом на коленях. Юноша наклоняется ко мне, сцепив руки за спиной, будто стыдится их вида.
Я морщусь, и он поспешно отступает на шаг.
– Вы просили разбудить вас в четверть десятого, – извиняющимся тоном произносит он.
От него пахнет виски, табаком и страхом. Страх переполняет его, окрашивает желтизной белки глаз, боязливых и затравленных, как у загнанного зверя.
За окном светло, свеча давно погасла, угли в камине подернулись золой. Смутное воспоминание о дворецком говорит о том, что после визита Голда я задремал, но сам я этого не помню. Ужас того, что испытал Голд, – того, что вскоре предстоит испытать мне, – до самого рассвета не давал мне заснуть.
«Не выходите из кареты».
Это и предостережение, и просьба. Он хочет, чтобы я изменил день, что одновременно восхищает и пугает. Я знаю, что это возможно, я своими глазами видел перемены, но если я измыслю, как что-то изменить, то и лакей на это способен. Кто знает, может быть, все мы ходим кругами, разрушая замыслы друг друга. Теперь все дело не только в том, чтобы найти правильный ответ, а в том, чтобы успеть сообщить его Чумному Лекарю.
Надо при первой же возможности побеседовать с художником.
Поерзав в кресле, я откидываю плед и замечаю, как вздрагивает юноша. Он замирает, искоса поглядывает на меня. Бедный мальчик. Из него выбили всю храбрость, а теперь пинают за трусость. Мое сочувствие не находит отклика у подлинного хозяина этого обличья, который презирает своего сына и считает его кротость невыносимой, а молчание – оскорбительным. Сын – унизительная неудача, полный провал.
Единственный.
Мотаю головой, стараюсь отделаться от стариковских сожалений. Личные воспоминания Белла, Рейвенкорта и Дарби ощущались смутно, как в дымке, а перипетии этой жизни рассыпаны вокруг меня и постоянно напоминают о себе.
Плед создает впечатление дряхлости, однако же я встаю с кресла без особых затруднений, разминаю затекшие суставы, распрямляюсь во весь свой немалый рост. Мой сын отходит в угол комнаты, скрывается в сумраке. Расстояние между нами невелико, но в новом воплощении я подслеповат. Ищу очки, осознаю, что это бесполезно. Старик полагает возраст слабостью, проявлением бессилия. Он не признает ни очков, ни трости, ни какой-либо помощи. Все тяготы жизни он сносит сам. В одиночестве.