Выбрать главу

– Ошибаешься, пан, – возразил брат Макарий, приложившись предварительно к жбану. – То, что мы называем скромностью, обычно представляет полное отсутствие какой-либо возможности согрешить. Только люди нескромные постигают тайны жизни и дают нам возможность наслаждаться всесторонним познанием вещей и природы.

Пан Топор схватился за голову.

– Мелешь ты языком так, что ничего не понять. Но я спорить с тобой не буду: спать хочу.

«Восхвалите уста наши пресвятую деву…» —

раздалось вдруг заунывное пение из-под скамейки. Это тщедушный секретарь затянул спросонок. Пан Гемба попытался извлечь его оттуда, но сам потерял власть над собственным телом, поэтому лишь махнул рукой и тут же захрапел.

Вдруг дверь в горницу с треском распахнулась, и, пятясь задом, вошел Матеуш, отвешивая поклоны до земли, а за ним какой-то благородный пан в роскошной одежде из персидской парчи. В дверях суетилась челядь, разодетая в яркое, пышное платье. Волынка смолкла, и в наступившей тишине слышался лишь громкий голос брата Макария, завершавшего беседу с паном Топором:

– За кем последнее слово, тот и прав.

Пан Топор ничего не ответил, и брат Макарий обратился к прибывшему важному гостю:

– Пусть этот последний глоток вина будет первым приветствием вашей милости.

Квестарь поднял кубок и, откинувшись назад, вытянул его содержимое до дна.

Гость остановился посреди комнаты. Медленно снял перчатки и бросил их назад, где толпились слуги, потом с любопытством осмотрелся и остановил свой взгляд на квестаре.

– Я вижу, что ты, преподобный отец, читаешь проповеди в пьяном виде.

Брат Макарий отер рот, спокойно поставил кубок на стол и, склонив голову, смерил дерзким взглядом высокомерного шляхтича. Наконец, поправив на животе веревку и спрятав в рукава рясы руки, сказал:

– С нашим народом без выпивки ничего не сделаешь. А с вином и короля выберешь, и дело свое уладишь, и людей помиришь, да еще молодцом тебя назовут, общее уважение заслужишь.

– Что ты этим хочешь сказать, святой отец? – медленно цедя слова, ответил магнат.

– Если бы я не знал наших порядков и обычаев, то в мой мешок не перепало бы ни гроша.

Знатный пан приблизился к брату Макарию. Мановением руки он приказал слугам снять роскошный подбитый мехом плащ. В свете очага искрились бриллиантовые пуговицы, золотая цепь свисала до пояса, и весь плащ был усеян драгоценными камнями; стоил он, пожалуй, нескольких деревень и сотни две душ.

– Значит, святой отец занимается сбором милостыни?

– Выходит так, – ответил брат Макарий. – Угадал, ваша милость.

– Не очень-то ты, святой отец, надрываешься на этой работе. Руки у тебя гладкие, как у женщины. – В голосе вельможи звучала насмешка.

Квестарь вытянул руки и внимательно осмотрел их.

– Гладкие они у меня, это верно, – сказал он, поднимая голову и хитро заглядывая в глаза магнату, – руки-то у меня гладкие, но вот мозги зато в мозолях от

размышлений.

Вельможный пан попытался выдержать взгляд квестаря, но неожиданно рассмеялся и хлопнул в ладоши:

– Неплохой ответ!

Он ловко повернулся на каблуке и дал знак Матеушу приниматься за выполнение своих обязанностей. Тот немедленно выпроводил мужиков. Не надевая шапок и низко кланяясь, они исчезли за дверью один за другим. Потом корчмарь подошел к панам Гембе и Топору, которые сидели в молчании, не понимая, как они должны вести себя в присутствии такой высокопоставленной персоны, и зашептал им на ухо, но те и слушать ни о чем не хотели. Слуги вельможи тем временем вносили покрывала, скатерти и посуду, разложили посреди комнаты ковер и начали хлопотать около вертелов. Пан Топор громко напоминал о своем шляхетском гербе, но вельможа делал вид, что ему нет дела до громких речей шляхтича, и от нетерпения хмыкал. Матеуш продолжал нашептывать шляхтичам что-то на ухо, но те только злобно мычали, хватаясь за сабли. В конце концов они все же убрались из комнаты.

– Ноги моей здесь больше не будет, – выкрикнул на прощанье пан Топор, швыряя горсть монет на стол. – Пойду к еврею, не будь я Топор, герба Топор!

Корчмарь выбежал за ним, раздирая на груди рубаху в доказательство того, что он совершенно бессилен против столь знатного пана, решившего провести ночь в его корчме.

Брат Макарий потянулся было за своим мешком, но вельможа дал ему знак остаться. Квестарь сообразил, что здесь ему перепадет куда больше, чем у Мойше, поэтому уселся в углу и стал наблюдать за беготней челяди. Когда все приготовления были закончены и комната, устланная персидским ковром и завешанная турецкими тканями, приняла вид, достойный такого высокопоставленного лица, слуги внесли сверкающий оловянный таз, наполненный розовой водой, и льняное полотенце, которое два гайдука держали осторожно, словно ребенка на крестинах. Вельможа смочил пальцы и тщательно вытер их. Можно было приступать к ужину. Матеуш, склонив голову, стоял в углу и, вероятно, про себя уже подсчитывал барыши, которые останутся от посещения его корчмы столь знатной особой. На каждый знак пальцем он срывался, как заяц с межи, и бежал сломя голову, не забывая, однако, покрикивать на слуг. Магнат уселся поудобнее на специально положенных сафьяновых подушках и вытянул ноги. Двое слуг опустились на колени и осторожно сняли с него сапоги.

– Что это ты, святой отец, смелость потерял? – спросил вельможа дружеским тоном.

– Я смелость теряю только при виде полного бочонка, содержимое которого старше меня, – ответил брат Макарий.

– Определение точное, – сказал магнат, – только не подходящее для данного случая. Ты, отец, молчишь, словно в первый раз человека увидел. Признайся, тебе, наверное, не приходилось встречать таких, как я? Добродетель монахов заключается в послушании и правдивости.

– Напротив, добродетель монашеских орденов – это логика и диалектика. А что касается высоких господ, то я знал одного видного магната.

– Кто же был этот высокий пан? – зевая во весь рот, спросил вельможа.

– Заучить его титулы мне было трудно – такие они были длинные и запутанные. Однако я его хорошо запомнил.

– Что же ты можешь мне о нем сказать?

– Ничего не скрою из того, что я о нем знаю, – продолжал брат Макарий. – Он был, скажу я вам, так же глуп, как и богат.

При этих словах один из стоявших рядом слуг бросился на квестаря. Это был, судя по поведению, шляхтич, но, видно, из захудалых: и одежда у него была заношенная, и своего хозяина он охранял, как цепной пес.

– Оставь его, пан Тшаска, – жестом успокоил вельможа своего прислужника. – Продолжай, отец.

– Так вот, я и говорю, – пан этот был так же богат, как и глуп, а так как богатства его никто не подсчитывал – такое оно было большое, – то и величину его глупости трудно было постигнуть.

Вельможа улыбнулся, словно догадываясь, кого квестарь имел в виду. Наверное, он считал героем рассказа одного из своих недругов, и это доставляло ему удовольствие.

– Ну, и что же дальше, отец?

– А больше я не запомнил, прошу прощения у вашей ясновельможной милости.

– От тебя, смотрю я, толку мало, преподобный. Ну, а как ты исполняешь монашеский обет?

Брат Макарий ударил себя в грудь.

– Я мирянин и никаких монашеских обетов не давал. Хожу собираю милостыню, пользуюсь людской добротой и врожденным стремлением к благим делам.

– Да ты хоть «Pater noster» знаешь?

– Знаю благодаря моей матушке, которая эту науку вбивала мне палкой в спину, повторяя вслух молитву для укрепления своих собственных сил перед недремлющим оком божьим.

Магнат, потянувшись, расправил конечности и приказал подать вина. Брат Макарий заерзал на скамейке. Он сразу учуял, каким вином угостит Матеуш такого благородного гостя, и уж теперь никакая сила не смогла бы вытащить его из комнаты, старайся тут хоть тысяча слуг.

– А ты знаешь, отец, кто я такой? – спросил вельможа.

– Догадываюсь.

– Тогда выскажи свою догадку надлежащими словами.