Прошагав добрую сотню метров по длинной галерее, он свернул налево. Именно оттуда доносился женский плач. Стоило ему ступить на порог округлого зала, как слева и справа из дверей повалила стража. Арон отметил для себя, что крылья есть не у всех. В толпе он заметил так же и знакомые лица. Судя по приказам убрать оружие – его сразу узнали. Видимо никто не хотел кровопролития. Впрочем, его маленькая армия легко справится с этими бедолагами….
Он решительно шагнул вперед, и возбужденный люд не осмелился встать у него на пути. Только лишь через несколько десятков метров дорогу ему преградил сам король. Ангус был серьезен и настроен решительно. Хоть выглядел он разбитым, мужество было при нем. Однако, он тоже признал Арона и лицо его переменилось. Король убрал меч в ножны, и почти по-отечески, осторожно обнял Арона за плечи. На глазах его заблестели слезы.
– Я рад что ты, наконец здесь, но… лучше бы тебе туда не ходить. – выдавил он из себя.
Почти сразу, следом за королем, в коридор выбежала заплаканная королева. Взгляд ее был обреченным, волосы в полном беспорядке. Она подошла ближе и отвела короля в сторонку.
– Пускай идет! – настойчиво прошептала она. – Теперь ничего не изменишь.
Ангус обреченно кивнул головой и осел на скамью у разбитого окна.
– Пусть эти останутся здесь! – кивнула она на странных воинов.
Арон не стал спорить. Возразить убитой горем королеве, он не осмелился. Королева Гуда, мягко взяла его за руку и повела за собой. Картина, представшая перед его глазами, содрогнула бы сердце бывалого воина…. В просторных палатах царил хаос. Разбитые окна, окровавленные полотенца и бинты на полу. Несколько незнакомых ему человек, в их числе Хаук, морщась от хрипов и душераздирающих воплей, стояли то тут, то там. Трое старцев, похожих на лекарей, о чем-то сосредоточенно совещались в дальнем углу. Ближе к окну, на большой квадратной кровати, извиваясь вопила Сольвейг…. Его Сольвейг! Она была связана по рукам и ногам простынями и ремнями. Все что она могла, это кричать и перекатываться по постели. Простыни и накидка ее были пропитаны пятнами подсохшей бурой крови. Арон бросил негодующий взгляд на королеву, но та поспешила успокоить его:
– Это для ее же блага. Иначе она покончит с собой. Она уже почти сутки в истерике, никого не узнает и не хочет ничего слышать.
Арон не сразу, но отыскал глазами Уну. Бледная, выглядывала из боковой комнаты, опершись плечом о проем, и безучастно наблюдала за происходящим. Он вспомнил ее слова. Все, что она говорила при их последней встрече. Кузнец подошел к постели и встал на колено. Смотреть в лицо Сольвейг было невыносимо. Как невыносима была и мысль о том, что он запомнит этот взгляд на всю оставшуюся жизнь. Погладив возлюбленную по голове, он поцеловал ее в лоб.
– Все будет хорошо, – прошептал он так спокойно и умиротворенно, как только мог в этот миг.
Узнав знакомый голос, она замерла. В просторных покоях, вдруг, воцарилась тишина, ударившая по ушам отзвуками эха. Сольвейг смотрела на него диким непонимающим взглядом, полным недоверия, обиды и отчаяния.
– Где ты так долго был?! – всхлипывая, прохрипела она.
– Я… ненадолго умер, – улыбнулся он спокойно и безмятежно.
– Как так? – всхлипнула Сольвейг.
– Представляешь? Оказывается так бывает.
Арон нежно погладил ее по голове, одновременно осматривая просторное помещение.
– Отдохни. Не нужно больше горевать. Сейчас я все исправлю.
Голос его был так спокоен и уверен, что Сольвейг как-то сразу обмякла. Сказалась усталость и нервное истощение. Глядя в глаза любимой, Арон подложил под ее голову попавшуюся под руку подушку. Сделав это, он встал и, повернувшись к королеве спросил:
– Где ребенок?
– Он… умер! – Губы королевы задрожали, а лицо исказилось гримасой отчаяния и печали.
Он мягко взял ее холодную руку, и повторил вопрос:
– Где ребенок…?
Присутствующие с недоумением следили за этой сценой. В ответ на вопрос, королева Гуда, указала рукой в сторону небольшого зала, туда, где стояла Уна. Уна же, единственная из всех, кто там был, кажется, начинала понимать, что происходит. Проходя мимо, кузнец встретился с ней взглядом. Войдя в комнатку, Арон увидел изящный пеленальный столик, на котором лежало нечто продолговатое, накрытое простыней. Он подошел ближе и убрал ткань. Младенец лежал на спине, омытый, с аккуратно перевязанной пуповиной, но не подавал признаков жизни.