Краснов вышел из прихожей и направился в кабинет Волкова. На этот раз, войдя в помещение, он тут же включил свет. Со стеллажей на него смотрели уже знакомые лица: Волков, Александра Генриховна, Василиса, маленький Игорь, тот самый спортивный парень в плавках, видимо, друг Волкова, Константин, Семен Волков, Элеонора Михайловна… Николай прошел через всю комнату, отодвинул стул, сел и расположился за столом писателя. Он достал письма, с которыми работал дома, и положил их поверх стопки бумаг.
На столе, кроме уже увиденного ранее, Николай не обнаружил ничего интересного. В основном там лежали договора с издательствами, копии рукописей, ксерокопии редких на тот момент книг. Также лежали уже просмотренные Николаем накануне стопки книг, приготовленные Волковым к прочтению, незадолго до его смерти.
Николай полез в ящики и сразу натолкнулся на стопку тетрадей. Он достал их, полистал одну за другой и понял, что слышал ранее об этих дневниках. Это были что-то вроде выводов Волкова о разговорах с маньяком Радкевичем. Писатель посещал преступника в следственном изоляторе и общался с ним в присутствии следователя Шахова. Именно эти записи легли в основу знаменитого романа. По-видимому, таких встреч было десять. По поводу каждой из встреч он исписал по одной тетради в тридцать шесть листов. За время бесед с маньяком Волкову удалось разговорить преступника, узнать поподробнее о мотивации некоторых из его убийств. Ведь следствию удалось доказать только семь эпизодов, но, по всей видимости, преступлений за ним числилось больше.
Маньяк сначала отмалчивался, тянул время, переводил разговор в другое русло, но, однажды, именно Волкову, совершенно непроизвольно, после упоминания о каком-то ничего вроде бы незначащем эпизоде из его собственной биографии (о девочке из Ташкента времен войны), удалось вызвать в Радкевиче воспоминание о первом преступлении. И тут все сдвинулось с мертвой точки. Понеслось. Николаю даже показалось, что Радкевич уловил в Волкове то ли родственную душу, то ли человека, способного его понять… Он говорил долго, подробно, память буквально выливалась из него, как зловонная жидкость из набухшего гнойника. Он вспоминал, вспоминал, поток слов был бесконечным. Его никто не прерывал. Шахов все записывал на магнитофон, а Волков, сидя в кабинете следователя, даже не пытался анализировать, просто слушал. Все выводы он делал уже после, когда возвращался в свою пустую квартиру.
О том самом эпизоде в Ташкенте Волков упомянул в первой тетради. Прямо в кабинете Шахова в его памяти возник далекий к тому времени двор школы, где писатель учился в первом и втором классах. На переменке дети носились друг за другом, играли в прятки, о чем-то шептались. Во всем СССР шла страшная война, а здесь был небольшой островок мира, своеобразное Зазеркалье, перемещение из обители ужасов, в иллюзорный теплый райский уголок. Вениамин (тогда еще маленький Веня) тоже бегал с ребятами из класса, шлепал ладошкой того, кого догоняли, затем догонял тот, кого запятнали – и так, пока не раздавался звонок. Он помнил эту атмосферу – жара, пахнет фруктами, поют птицы, дети смеются. Веня забежал за угол школы, сам уже не помнил, зачем именно, и тут увидел особенную, на тот момент необъяснимую для него сцену. Он замер. Сразу погрузился в созерцание происходящего. На заднем дворе школы, за своего рода кирпичной ширмой, отгораживающей двор от помойки, пять мальчиков из старших классов пытались стянуть одежду с девочки, видимо, своей сверстницы. Она не кричала, так как один из парней крепко зажал девочке рот. Веня навсегда запомнил ее глаза. Огромные карие глаза, испуганные и заплаканные. По подбородку стекала струя крови. Видимо, тот, кто заткнул ей рот, оцарапал девочке губу. Парни увидели Веню, яростно заорали на него, оставили свою жертву и бросились врассыпную. Веня все стоял и смотрел на нее. Его охватило какое-то оцепенение, что-то вроде приступа каталепсии. Он не мог сдвинуться с места. Она тоже не отрываясь глядела на этого маленького мальчика, так неожиданно возникшего на ее спасение, не могла пошевелиться. Она молчала, и он молчал. Тут к ее горлу, видимо, непроизвольно, инстинктивно подступила рвота. Ее тошнило. Она стояла на четвереньках в разорванном платье, с лица и шеи стекала кровь. И пионерский галстук, который свисал вниз растрепанными клочьями, тоже был похож издалека на две струи крови. Рвота все не прекращалась. Одновременно с рвотой подступили рыдания. Слезы тоже было не остановить. Она задыхалась. Лицо покраснело, стало пунцовым. Наконец, собрав последние силы, с какой-то безнадежностью и опустошением, взглянув на Веню, девочка поднялась и, шатаясь, побрела вон со школьного двора.