Не глядя на сестру, она вытащила еще и злополучное черное платье, но не успела даже покачать над ним головой, как Ритка опять ошарашила:
– Нечестно тебя не любить! – с силой заявила она, и Соня уставилась на нее, как будто видела впервые в жизни. – Нечестно родителям не любить родного ребенка! – добавила возмущенно Ритка и стукнула пятками по батарее. – И еще нечестнее при этом любить другого!
Соня махнула рукой, хотя ее так и раздирало любопытство, по какой это причине Ритка вдруг не только прозрела, но и решила поделиться со старшей сестрой своими выводами. Однако ответить не успела, потому что Ритка, кажется, поставила себе сегодня целью добить Соню собственной проницательностью.
– Хорошо, что Олег тебя любит, – сообщила она и заулыбалась так тепло, по-доброму, что Соня просто села на собственную постель, поджала под себя ноги и вперила взгляд в сестру, мысленно прося, чтобы та не останавливалась в своих рассуждениях. Ну и наплевать, что она малявка и ничего в этом не понимает. И совершенно не знает Олега и их с Соней отношений. Соня хотела услышать продолжение. И Ритка словно бы ее поняла. – Ты совсем другая стала в последнее время, Сонь, – доверчиво сказала она. – То есть шебутная, конечно, как и прежде, и вспыльчивая, и несдержанная на язык, но больше не злая. Словно ядом перестала исходить. Я все гадала, что же могло случиться, а потом с Олегом твоим поговорила, на тебя посмотрела – и поняла. Тебя надо любить, Сонь! И надо, чтобы ты это чувствовала! И… ну, здорово, что нашелся этот самый Олег, который тебя отогрел. Я бы на твоем месте бросила всех нас и махнула к нему насовсем. Зачем ты отнимаешь время у того, кто тебя любит, и отдаешь его тем, кому нет до тебя дела?
Это был вопрос, на который Соня не могла честно ответить даже самой себе, и уж тем более не собиралась объяснять младшей сестре, что она и девушкой-то Олеговой числилась без году неделю, чего там говорить о серьезных отношениях. В двенадцать лет все видится по-другому. В двенадцать есть только черное и белое без единого оттенка.
И Соня вдруг поняла, что безумно рада тому, что Ритка оказалась вовсе не черной.
– Отличный вопрос, – чуть сконфуженно проговорила она и посмотрела мимо сестры в окно. – И отличная речь: я от тебя такой не ожидала. Вообще ничего не ожидала, честно говоря. Мы как будто никогда особо не дружили.
– Мы и сейчас не будем обниматься, – усмехнулась Ритка и, подтянув ноги, обхватила руками колени. – Но кто-то же должен открыть тебе глаза, если ты сама ничего не понимаешь. Не веришь же, да, что Олег тебя любит? Думаешь, я не видела его никогда и не могу судить о его чувствах? Но со стороны виднее, Сонь! И то, как он говорил о тебе, это надо было слышать! Если бы обо мне кто-нибудь так говорил…
Она мечтательно подняла глаза к потолку, а Соня, вообще уже ничего не понимая, положила на колени сумку и оперлась на нее. Она никогда бы даже подумать не могла, что Ритка, которая всегда ее бесила и казалась паразитом, наживающимся на чужих бедах, вдруг придет к ней говорить о любви, и окажется, что ей совсем не безразлична старшая сестра, и ее чувства, и ее несчастья. Наверное, Соня сама неправильно себя повела, когда посчитала родившуюся и оставленную у себя родителями младшую сестру источником всех своих бед, а потом, «вернувшись в семью», предпочла по накатанной общаться с ней с высоты собственного величия и обидчивости, и Ритка вынуждена была отвечать взаимностью. А сейчас первой протянула руку дружбы, хотя была на семь с лишним лет младше и именно Соне полагалось поступать как взрослому и разумному человеку.
Но когда бы она отличалась разумностью? Вот и сейчас вместо того, чтобы разговорить сестру и окончательно с ней примириться, вдруг разрешила себе поверить в ее наблюдения, потому что слово «любит» неожиданно прошлось по груди яркой сладкой волной и едва не сбило дыхание. На несколько мгновений представилось, что Олег действительно влюбился. Пусть тому не было настоящих причин, но просто помечтать, – а Соня так давно себе этого не позволяла, считая мечты уделом тех, кто не умеет добиваться своего. Но любви нельзя было добиться, это она тоже знала, и потому отпустила себя на эти самые несколько мгновений – таких волнительных и таких нужных.