Любимой, как же! Была б любимая, бабушка раскрыла бы ей свои объятия, сказала бы, что счастлива снова принять ее в свой дом, что самое главное – не место и не престиж, а уют и люди, которым ты нужен и которые нужны тебе. И никогда не отправила бы ее в эту проклятую чужую страну с родителями, которые все девятнадцать лет ее жизни мечтали от нее избавиться. И Соня отказалась лететь в Женеву с матерью в уверенности, что так и будет.
А что теперь? Требовать место в университетском общежитии? Или просить отца снять для нее квартиру попроще до конца универа, аргументируя, например, плохим знанием языка для учебы в Швейцарии? Наверное, ей даже удастся этот фокус, да только и Питер был для нее чужим, и здесь она чувствовала себя не менее одинокой, чем будет в Швейцарии. А от мысли о переезде в Женеву и признании своего поражения перед матерью и вовсе становилось так тошно, что слезы снова наворачивались на глаза. Кажется, эту партию Соня проиграла без единого шанса на успех, и лишь мысль о том, что совсем скоро она увидится с Олегом, позволяла не впасть в отчаяние, с которым она так долго сражалась.
А потом чьими-то стараниями на небесах Соня лишилась и этого. Даже вязаный ангел не спасал – потому, что такие амулеты работают от любви, а бабушка, кажется, не любила. И что теперь оставалось, как не уткнуться лицом в подушку и не разреветься от обиды и несправедливости, заливая наволочку слезами и подвывая от особой горечи? Ей ведь еще и не хватит этих трех дней, чтобы выздороветь: здесь, в ветреном и промозглом Питере, Соня всегда болела не меньше двух недель, с трудом избавляясь от температуры, насморка и больного горла, а значит, не стоило и мечтать о том, что им с Олегом удастся увидеться. И по своим любимым питерским местам она его не проведет, и в его удивительные зеленые глаза не заглянет, и в его крепких объятиях не согреется. И он уедет, не зная, что, скорее всего, они больше никогда не увидятся. Может, Соне прямо сегодня и стоило рассказать ему про отъезд в Швейцарию, в которую еще вчера она не собиралась ни сном ни духом? А сегодня вдруг поняла, что это единственный ее путь? Потому что она никому по-настоящему не нужна?
Неожиданный тетин звонок немного рассеял панические настроения. Уверенная, что Соня давно уже в Женеве, тетя Лиля поинтересовалась причиной, по которой драгоценная племянница устроила подобный демарш.
– Надеюсь, не стоит ждать повторения истории трехлетней давности? – прямо спросила она. Соня закатила глаза: ну конечно, кто-то же должен добить.
– Стоит ждать, что я здесь сдохну скоро, а вы все будете о моем будущем заботиться! – резко выкрикнула она и нажала «отбой», уверенная, что тетя тут же перезвонит и станет укорять Соню в эгоизме и наставлять ее на путь истинный. Приготовилась защищаться, но мобильный так больше и не позвонил, и Соня, решив, что оттолкнула только что еще и тетю, сунула его под подушку и снова замочила ее собственными слезами. Ну и пусть! Пусть хоть совет в Филях там собирают, чтобы решить, что делать с распоясавшейся родственницей, Соне все равно! Она только что убедилась, что ее совсем никто не любит, – и какая была разница, выкарабкается ли она вообще из этой проклятой болезни или скопытится от нее и ее хладный труп найдут только через три дня после того, как она испустит последний вздох? Может, мать права и всем было бы проще, если бы Соня не родилась в свое время? Никто не желал этого рождения, она всем принесла только массу проблем – так чего же воевала и доказывала? Если ни одному человеку это не было надо? И даже там, наверху…